Оксфорд и Кембридж. Непреходящая история

Петер Загер

  • Мировой литературный и страноведческий бестселлер


    Петер Загер
    Оксфорд и Кэмбридж. Непреходящая история

        © Издательство Ольги Морозовой, 2017
        © В. Агафонова, перевод, 2012
        © Е. Соколова, перевод, 2012
        © К. Савельев, перевод, 2012
    * * *

    Предисловие

        За океаном насчитывается около тридцати Оксфордов и двадцать пять Кембриджей. Но в этой книге речь идет о первоисточниках – об истории двух городов, чьи названия превратились в синонимы понятия «элитарность», и о культурном мифе, отпечаток которого не спутаешь ни с чем.
        Когда я работал над книгой, выпускник Оксфорда Тони Блэр во второй раз стал британским премьер-министром. Его соперник от Партии консерваторов также был оксфордцем. В Оксфорде учился и недавний президент США Билл Клинтон, и госминистр культуры Германии Михаэль Науманн. Складывается впечатление, что оксбриджская сеть тянется до газеты Frankfurter Allgemeine Zeitung: один из ее издателей Франк Ширрмахер учился в Кембридже, а известный дональдист, заведующий отделом фельетонов Патрик Банерс окончил Оксфорд. Действительно, на удивление много немцев, от Теодора Адорно до Петера Задека, обладают более или менее полезным оксбриджским опытом.
     
        Оксфорд и Кембридж – столицы знания, духовные жизненные формы, а не просто педагогические модели, и поскольку со времен Средневековья они сами себя утверждали и обновляли в соответствии с веяниями времени, а иногда и наперекор им, нынешний Оксбридж – не просто знак качества. Несмотря на то что на извилистых тропах этого двойного пейзажа вы будете знакомиться с колледжами, преподавателями и студентами, моя книга вовсе не путеводитель по университетам. Я хотел показать одно: никакое онлайн-образование не заменит очарования Оксфорда и Кембриджа. Не зря Эрнст-Людвиг Виннакер, президент Германского общества научных исследований, называет эти два лучших европейских университета, когда говорит о масштабах проблем в современной немецкой системе высшего образования.
        И еще кое-что. Ныне все уже не так просто, как в викторианские времена. Тогда Бенджамин Джоуэтт, глава Баллиол-колледжа, сам по себе был городской достопримечательностью. Перед его квартирой на Брод-стрит экскурсовод замирал, указывая на окно, за которым работал знаменитый профессор, потом нагибался, чтобы подобрать несколько камешков, бросал их в стекло и провозглашал: «А вот и великий человек собственной персоной!»
        Проведя большую часть жизни в Оксфорде и Кембридже – сначала студентом, затем тьютором, профессором и ректором колледжа, – историк Хью Тревор-Роупер подводит итог: «Кто в действительности может знать тот или иной оксфордский (или кембриджский) колледж? В глубинах там прячутся новые глубины, во рвах – новые рвы… В этих небольших ученых сообществах ничто не является тем, чем кажется». За то, что мне, чужаку, удалось пройти хотя бы некоторыми тропинками этого академического лабиринта, я благодарен многим организациям и их сотрудникам; в Оксфорде – доктору Норме Обертин-Поттер (Кодрингтонская библиотека, Олл-Соулз-колледж), К. Дж. Бакли (клуб «Оксфорд-Юнион»), лорду Ральфу Дарендорфу (колледж Св. Антония), Майклу Хини (Бодлианская библиотека), Энн Пастернак-Слейтер (колледж Св. Анны), доктору Бенджамину Томпсону (Сомервиллкол ледж); в Кембридже – Дж. К. Кэннеллу (Паркеровская библиотека, Корпус-Кристи-колледж), доктору Х. Диксону (Кингз-колледж), Джонатану Хэррисону (библиотека Сент-Джонс-колледжа), Дэвиду Дж. Хиллу (Кембриджская университетская библиотека), доктору Ричарду Лаккетту (Магдален-колледж), Э.П. Симму (Тринити-колледж), доктору Дэвиду Маккитерику (библиотека Тринити-колледжа), доктору Тессе Стоун (Ньюнэм-колледж), доктору Дэвиду Уоткину (Питерхаус-колледж), Брайану Хьюмэну (Кембриджский городской совет).
        Очень обязан я и двум своим оксбриджским друзьям – писателю и переводчику Дэвиду Генри Уилсону, разъяснившему мне тонкости вроде «оксфордской запятой», и тогдашнему маршалу Оксфордского университета, начальнику полиции города Теду Исту, столь же искусно проведшему меня по пабам и проблемам town & gown.
        За многочисленные полезные замечания благодарю своих друзей – Пенелопу Брэй и Джона О. Вейча (Сидней-Сассекс-колледж, Кембридж), доктора Уинфрида Кноха (Бонн) и доктора Эльке Р. Вейверз (городская и университетская библиотеки Гамбурга). И вновь сердечно благодарю Инге Хезель из Скандинавских морских путей (Гамбург).
        Я искренне рад, что издателями книги выступили Ида и Клаус Шёффлинг, искренне увлеченные темой Оксбриджа. Спасибо им за это.
     
        Я был счастлив найти в лице Джейми Кемплина издателя, который с энтузиазмом взялся за этот проект, и безмерно благодарен издательству Thames & Hudson за кропотливую редакторскую работу.
        Моей жене, Эльзе Марии, открывшей мне глаза на самые необыкновенные цветы Оксбриджа, посвящаю я эту книгу, и нашей дочери Лауре, которая только что переехала в Остин, в университет штата Техас.
    Гамбург,
    весна 2005 г.

    Оксбридж: непохожие близнецы

        – Будущие премьер-министры учатся не в Дареме, – сообщил он матери.
        – Как насчет Кембриджа? – спросила она.
        – Никаких политических традиций, – отозвался Саймон.
        – Но что, если на место в Оксфорде нет шансов?
    Джеффри Арчер. «Соперники» (1985)

        Оксфорд и Кембридж – самые необычные места на Британских островах. Города эти расположены примерно в ста пятидесяти километрах друг от друга, но соответствующие топонимы чаще всего произносят на одном дыхании, порой даже объединяя: «Оксбридж». На духовной карте страны это место расположено где-то в облаках над Центральной Англией: остров над островом; элитарный, но и достаточно популярный, чтобы раз в год миллионы зрителей с упоением следили, как два в остальном совершенно им безразличных университета, соревнуясь в академической гребле, ведут самую жесткую в мире дуэль восьмерок.
        Иные места со временем образуют понятия, прочные как «шеффилдская сталь» или «манчестерский капитализм». Оксфорд и Кембридж – из другого теста: это Диоскуры, Кастор и Поллукс, особые созвездия на академическом небосклоне, не сравнимые между собой и не соединяемые ничем, кроме разве что заморских своих отражений – Гарварда и Йеля. На деле все обстоит именно так, как пишет Хавьер Мариас: «Выпускники Оксфорда с невольным презрением реагируют на выпускников всех университетов мира, оказывая при этом особое уважение выпускникам Кембриджа (которое нередко проявляется лишь в виде застарелой глубинной ненависти), как будто они могут хорошо себя чувствовать лишь в обществе тех, с кем вынуждены делить свою избранность».
        Понятие «Оксбридж» гораздо моложе, чем Оксфорд и Кембридж. Этот синтетический термин ввел в обиход Уильям Теккерей в морализаторском романе «Истории Пенденниса» (1848–1850). Его герой Артур Пенденнис учится и терпит крах в «колледже Св. Бонифация, Оксбридж». Лишь в середине xx века это выдуманное слово (в отличие от аналогичного «Кемфорд») стало общеупотребительным. Понятие «Оксбридж» само по себе, равно как и широкое распространение этого «лишенного почтительности обозначения», свидетельствует о конце мифа, или, как написал в 1970 году Эрик Уильям Хитон, бывший тогда старшим тьютором в оксфордском Сент-Джонс-колледже: «Раньше люди шли учиться в Оксфорд или в Кембридж. Теперь Оксбридж представляет собой альтернативу десяткам университетов, появившихся с тех пор в Англии». Все высшие учебные заведения, с начала xix века открывавшиеся в провинции и в Лондоне, бросая тем самым вызов исторической монополии Оксфорда и Кембриджа, на самом деле коренным образом отличаются от них и по духу, и по материалу: сначала их строили из кирпича, потом из стекла и бетона. Но ведь и в Оксбридже возникли с тех пор новостройки в стиле redbrick и plateglass – хоть какое-то разнообразие для немногих счастливцев в старинных стенах их колледжей!
        На протяжении столетий Оксфорд и Кембридж оставались единственными университетами в Англии. Оба берут начало в Средневековье, в мире монастырей. В тогдашней среде европейских студентов – от Парижа до Оксфорда, от Падуи до Кембриджа – латынь служила своеобразным эсперанто, замешанном на греческой философии и христианской морали. После Реформации английским колледжам, существовавшим на частные пожертвования, удалось пережить роспуск монастырей. Королевские декреты и парламентские акты гарантировали им автономию. Оксбридж балансировал между Церковью и короной, пользуясь привилегиями и как «республика духа», и как «питомник элиты».
        Когда Англиканская церковь обрела статус государственной, королевская власть позаботилась о том, чтобы университеты по-прежнему пребывали в атмосфере лояльности и покоя. За вихрями гражданской войны последовал Акт о единообразии 1662 года, который исключил из колледжей католиков, иудеев и прочих нонконформистов вплоть до середины xix века. Теперь каждый оксфордский студент уже в момент матрикуляции (зачисления в университет) должен был присягнуть англиканским догматам, а кембриджский – при присуждении академической степени. Таким образом, иноверцы по крайней мере могли учиться там, хотя и без надежды на ученую степень.
        Никакие иные частные институты в Англии не оказали такого сильного влияния на развитие страны, как эти два университета, ее двуглавая интеллектуальная верхушка. Оксбридж поставлял государству и Церкви чиновников, священников, учителей, распространявших по стране английский литературный язык и порожденную им культуру, однородную элиту, чье чувство долга по интенсивности уступало разве что их же собственной уверенности в собственных силах, – классическая комбинация предпосылок для успешного решения любых управленческих задач, поставленных Империей и королевской властью. При этом Оксфорд и Кембридж представляли собой нечто гораздо большее, чем просто национальную кузницу кадров. Среди выпускников были не только премьер-министры, но и умнейшие шпионы, завербованные коммунистами; не только епископы, но и величайшие еретики и реформаторы Церкви (Джон Уиклиф, Джон Уэсли, кардинал Ньюмен); провокаторы от литературы (от лорда Байрона до Салмана Рушди); революционеры естествознания (Исаак Ньютон, Эрнест Резерфорд, Стивен Хоукинг); все инакомыслящие и эксцентрики, каким культура Великобритании обязана многообразием и полнотой. И потому даже левые радикалы вроде Бертрана Рассела всегда отстаивали роль Оксфорда и Кембриджа в формировании духовной элиты: «Эти университеты наилучшим образом приспособлены для формирования «людей первого сорта», хотя уверенность, которую там прививают, может причинить вред «людям второго сорта», ощущающим себя изгоями».
        В Средние века – цитадель схоластики, начиная с эпохи Тюдоров – школа лучших администраторов королевства. А сегодня? И до наших дней влияние Оксфорда и Кембриджа в среде сильных мира сего весьма ощутимо. Как у сторонников, так и у противников обоих университетов есть любимая социально ориентированная игра – Большие Оксбриджские гонки.
        Кто откуда в высших эшелонах власти?
        Новый директор Национальной лондонской галереи Чарлз Сомэриз Смит – выпускник Кембриджа, так же как и руководитель Национального театра Николас Хитнер, а во главе Британского музея теперь стоит шотландец из Оксфорда Нил Макгрегор. Оксфорд окончил и действующий посол Британии в Берлине – сэр Пол Левер. В начале 1990-х годов в нижнюю палату парламента пришли триста семьдесят представителей консерваторов, сто шестьдесят шесть из них – выпускники Оксфорда и Кембриджа. В кабинете министров Маргарет Тэтчер, знаменитой Леди Оксфорд, из двадцати двух министров девять окончили Кембридж. Ее последователь Джон Мейджор – первый после 1945 года премьер-министр без «нормального образования» – постарался немедленно компенсировать этот недостаток, пригласив в свой кабинет десять министров-оксфордцев и шесть кембриджцев. Как показали дальнейшие события, именно это и стало слишком тяжелым бременем для сына циркового артиста. За ним вновь последовал оксфордец – Тони Блэр. Выпускник Кембриджа директор службы премьер-министра по стратегическому развитию и коммуникациям Алистер Кемпбелл устроил его спикером верхней палаты. Даже после победы «новых лейбористов» каждый шестой парламентарий – выпускник Оксфорда.
        Более половины высших чиновников Уайтхолла окончили Оксфорд или Кембридж. Бонзы государственных служб, в первую очередь Министерства иностранных дел, предпочитают подбирать молодые кадры среди выпускников Оксбриджа. Птицы высокого полета с синими или голубыми крыльями, как правило, занимают сорок – пятьдесят процентов тех считанных мест, на которые ежегодно претендуют будущие управленцы. Кстати, среди лондонских адвокатов их процентное соотношение еще выше. Так что будь то Уайтхолл или Флит-стрит, BBC или Citi Bank – до сих пор самым надежным билетом в бельэтаж британской элиты считается диплом Оксбриджа. Самовоспроизводящаяся элита, штампующая миф о самой себе: высокое качество гарантировано столетиями. «Нас повсюду считают достойными лучшего, – сказала мне Шон Гриффитс, президент студенческого профсоюза, – хотя это отнюдь не всегда соответствует действительности. Но люди верят, и это работает». Правда, несмотря на открытие нового эксклюзивного интернет-агентства по трудоустройству Oxbrigejobs.com, the old school tie все-таки уже не является автоматической гарантией получения хорошей работы.
        Трое безработных гуманитариев из Оксфорда однажды встретились в Лондоне. Во избежание голодной смерти они договорились тянуть жребий. Тот, кому выпадет самая короткая соломинка, кончает жизнь самоубийством. Двое других, чьи соломинки чуть длиннее, продают труп «для нужд естествознания». Сказано – сделано. Погрузив мертвого однокашника в телегу, двое уехали. Через немалое время они жаловались: «Безнадежно. Все хотят естествоиспытателя из Кембриджа!». В анекдоте, придуманном «пролетариатом академической элиты», речь идет не просто о лондонском рынке рабочих мест, а о чем-то более важном: о конкуренции между Оксфордом и Кембриджем. Соперничество их гораздо старше, чем знаменитые лодочные гонки, и много сложнее, чем крикет. «Если бы Оксфорд не был самым прекрасным, что есть в Англии, Кембриджу стало бы несколько легче», – сказал Генри Джеймс. Но действительно ли Оксфорд и Кембридж так сильно отличаются друг от друга? Или даже сильнее, чем предполагают сами?
        Оба городка расположены на берегах рек: Кема (Кембридж) и Темзы (Оксфорд). Основанные вблизи переправ и мостов, оба довольно быстро превратились в торговые центры с собственными ярмарками и рынками. Однако расположение Оксфорда несколько удобнее – в самом центре Англии, в урбанизированной долине Темзы, вблизи королевских резиденций. Кембридж лежит несколько в стороне, в изоляции и глуши, по сей день оставаясь спокойным городком. Он совершенно иной, чем индустриальный Оксфорд. Эти два города, в сущности, ничто не связывает; между ними нет даже нормальной дороги. Объединяет их только одно: университеты (которые, правда, местным жителям нужны меньше всего). Когда в городках возникли университеты, их развитие пошло разными путями. В результате Оксфорд – это город с университетом, а Кембридж – университет, тянущий на буксире небольшой городок.
        Но и двигаясь каждый своей дорогой, Оксфорд и Кембридж теперь неразрывно связаны друг с другом, словно Адам и Ева. И хотя библейская история о происхождении Евы из ребра Адама уже не возмущает ни одну феминистку, только попробуйте напомнить кембриджцу, что его университет был основан выходцами из Оксфорда! Дата: 1209 год. Повод – весьма темный. Возможно, убийство. Это отнюдь не назидательная история. Кембридж – оксфордская колония, филиал, открытый почти через сто лет после начала учебного процесса в самом Оксфорде! Такие опоздания нельзя наверстать. Те, у кого есть старшие братья или сестры, знакомы с проблемой. Ты навсегда остаешься вторым, даже если часто бываешь первым. Зато небольшая оплошность в рождении, если так можно сказать, порождает бесконечную конкуренцию, окрыляет фантазию, дарит удивленному миру прекрасное зрелище подлинной борьбы: на полях науки, спорта, политики, искусства, риторики и других, порой совершенно абсурдных.
        «Оксфорд – для овладения искусствами, Кембридж – для овладения наукой»; там гуманитарии, тут естественники. Формулы подобного рода, сколь бы ни были они популярны, описывают имеющиеся различия не более чем наполовину. В нынешнем Оксфорде естественно-научная традиция, восходящая к Роджеру Бэкону, столь же сильна, хотя теология и играла ведущую роль там несколько дольше, чем в университете, выучившем Ньютона и Дарвина. Или, к примеру, математика – тоже одна из сильных сторон Кембриджа. Однако самого удивительного математика в мире выучил Оксфорд: это Льюис Кэрролл, заманивший свою Алису из Страны чудес в волшебное пространство по ту сторону самой возможности сравнения. В трезвомыслящем Кембридже на тридцать лет раньше, чем в Оксфорде, был основан технопарк с прибыльными фирмами по разработке высоких технологий.
        Среди выпускников Кембриджа больше нобелевских лауреатов, а вот премьер-министры чаще получаются из оксфордцев. Эттли, Иден, Макмиллан, Дуглас-Хоум, Уилсон, Хит, Тэтчер, Блэр – словно на Даунинг-стрит, 10 расположен филиал Оксфорда.
        Но гордый дух Кембриджа не очень впечатлен этим. Оксфордцы верят, что правят миром, в то время как обитателям Кембриджа это безралично. Начиная с 1930-х годов, со времен Стэнли Болдуина, Кембридж не выпустил ни одного премьер-министра. Зато сколько шпионов! Энтони Блант, Гай Бёрджесс и его друг Ким Филби, «третий человек» Грэма Грина, – самые известные шпионы, работавшие на СССР, вышли из левого крыла Кембриджа.
        Надо отметить, правда, что именно эта специализация не пробуждает у Оксфорда желания бороться за первенство, хотя там тоже имелась прокоммунистическая агентурная группировка – причем нераскрытая, ибо она никогда по-настоящему не выходила из подполья. Однако предатели 1930-х – чисто кембриджское явление.
        Некий оксфордский историк предложил провокационное объяснение: в поисках абсолютной моральной истины кембриджцы гораздо в большей степени склонны к послушному следованию за гуру, чем скептически настроенные обитатели Оксфорда, где куда охотнее подвергают сомнению авторитеты и догмы. «Именно это интеллектуальное различие, как мне кажется, объясняет, почему Кембридж гораздо раньше Оксфорда поддался искушениям и соблазнам абсолютной уве ренности, исходящим от вербовщиков из коммунистической России», – писал Хью Тревор-Роупер.
        Корни описанной морали восходят к истории нонконформистского Кембриджа. Там ведь учились и Томас Кранмер, и Хью Латимер, и Николас Ридли – инициаторы и мученики английской Реформации, о которых историк Томас Маколей (выпускник Кембриджа) писал: «Кембриджу выпала честь обу чать прославленных протестантских епископов, всерьез пошатнувших репутацию Оксфорда». Так что оба университета отлично дополняли друг друга.
        В Кембридже учились Оливер Кромвель и Джон Мильтон. Это был университет пуритан, а в годы гражданской войны – опорный пункт парламентских войск. Оксфорд же, старинный бастион католичества, превратился тогда в штаб-квартиру Карла I, рупор роялизма. Когда позднее на трон взошли представители дома Ганноверов, Кембридж доказал им свою лояльность, и в подарок «университету вигов» Георг I преподнес роскошную библиотеку. В Оксфорд же он в том же 1775 году направил кавалерийский полк, поскольку ведущее академическое учреждение партии тори все еще проявляло симпатии к католикам и якобинцам.
        Тот, кто потратит достаточно много времени на изучение подобных историй, в конце концов придет к убеждению, что в Оксфорде и поныне ощущается англо-католическое наследие барокко: там царит атмосфера более легкомысленная, пронизанная ленью, в то время как в Кембридже процветает более строгий, доходящий порой до педантичности дух пуританства и пуризма. Иными словами, даже дождь там суше, чем в Оксфорде. «В Оксфорде ярче формулировки, в Кембридже глубже мысли», – полагает преподаватель Сомервилл-колледжа Бенджамин Томпсон, хорошо знакомый с обоими университетами. Кембридж славится тем, что воспринимает все слишком серьезно, в первую очередь – себя. В Оксфорде культивируют легкость мысли, слабость к чудакам, эксцентрикам и к прочим безнадежным случаям. Разобраться в тонкостях помогает «испытание Монти Пайтона». Знаменитый секстет классических английских комиков, за единственным исключением, состоит из выпускников Оксбриджа. Каждый выбрал себе стиль и амплуа в соответствии с alma mater. Оксфордцы (Майкл Пейлин и Терри Джонс) ведут себя абсурдно и зрелищно, однако проявляют при этом сердечность, а кембриджцы (Джон Клиз, Грэм Чепмен и Эрик Айдл) логичны, бесцеремонны и полны сарказма. В целом же «Монти Пайтон» наглядно демонстрирует, как хорошо Оксфорд и Кембридж ладят между собой, взаимно дополняя друг друга, подобно противоположным началам Инь и Ян.
        Говоря об извечном сопернике, обе стороны предпочитают пользоваться эвфемизмом the other place (другое место) – словно большей противоположности, большего падения вообразить невозможно. Бывший президент ФРГ Рихард фон Вайцзеккер, почетный доктор Оксфордского университета, в 1994 году получил аналогичное отличие и в Кембридже. То, что у него уже имелась оксфордская степень, в Кембридже прокомментировали так: «Не переживайте, в жизни всегда есть место самосовершенствованию».
        О том, чьим духовным сыном является, выпускник Оксфорда сигнализирует самой своей ученой степенью: D.Phil. (если защитился в Оксфорде) или Ph.D. (если в Кембридже). Академический курьез? Напротив, один из тончайших нюансов, соблюдаемых с точностью до буквы. По той же причине в Оксфорде пишут Encyclopaedia – с a посередине, а в Кембридже обходятся без нее: Encyclopedia. Ну и, разумеется, невозможно допустить, чтобы Magdalen College (Магдален-колледж) в Оксфорде перепутали с кембриджским Magdalene College (Магдален-колледжем) или оксфордский Queen’s (Куинс-колледж) с кембриджским Queens’ (Куинс-колледжем): если последний был основан при участии двух королев, то у истоков его оксфордского аналога стояла только одна. Даже если колледжи в этих университетах называются одинаково, они все равно носят имена разных святых: так, Сент-Джонс-колледж в Оксфорде наречен в честь Иоанна Крестителя, а в Кембридже – в честь Иоанна-евангелиста.
        Да, Оксфорд и Кембридж похожи друг на друга, как Шалтай и Болтай. Иными словами, как сказала бы Алиса, совершенно не похожи. «Это было Зазеркалье, отраженный в зеркале мир, – констатировал Роберт Грейвз, приехавший из Оксфорда в Кембридж в 1923 году. – Все очень похожее и вместе с тем тревожно иное». Часы, отведенные для бесед студента с тьютором, в Оксфорде называются Tutorial, в Кембридже – Supervision. Внутренние дворы колледжей – Quad и Court соответственно; общие помещения – Common Room в Оксфорде и Combination Room сами знаете, где. Средний триместр – Hillary в Оксфорде, а в Кембридже – Lent; у первых экзамен по античной филологии – Greats, у вторых – Mays.
        Даже известный американский англофил Генри Джеймс оказался, увы, не способен разобраться в этих тонкостях: «Когда я говорю «Оксфорд», подразумеваю «Кембридж», ибо иностранец, кем бы он ни был, не дает себе труда почувствовать разницу». А ведь все остальное ничуть не менее логично, чем апостроф в Queens’. В Оксфорде ежегодная гонка по академической гребле носит наименование Eights («Восьмерки»), в Кембридже – Mays – несмотря даже на то, что проводится вовсе не в мае, а в июне.
        И на Кеме, и на Черуэлле одинаково популярны punting (толкалки) – гонки на плоскодонных яликах, – хотя излюбленные стили передвижения различны, как нос и корма.
     
        В Кембридже человек стоит на палубе сзади и веслом толкает вперед остроносую лодку, а в Оксфорде – корма впереди, человек с шестом на носу. О том, чья позиция – оксфордская или кембриджская – правильнее, спорили иногда так страстно, словно речь шла о Камасутре. И так вплоть до 1967 года, когда на Кеме появился новый тип лодок – с палубами и на корме, и на носу.
        Вот так они и конкурировали друг с другом на воде и на суше, сражаясь за спортивные кубки, Нобелевские премии и исследовательские гранты, за академический престиж и политическое влияние – вечные соперники вроде Афин и Фив, Глазго и Эдинбурга. В Оксфорде древнее университет, в Кембридже – университетская типография. Хотя издательство Oxford University Press выпустило почти в четыре раза больше книг, чем кембриджские конкуренты. И вовсе не в Кембридже, а в Оксфорде издается The Cambrige Quarterly – единственный в мире ежеквартальный журнал, выходящий три раза в год. Как бы то ни было, the other place обладает собственной логикой. Академическая казуистика, скажете вы? Ну да, различия минимальны. И культивировать их надлежит тем строже, чем меньшую роль они в действительности играют.
        Лишь с большой неохотой те и другие признаются, что общего все-таки гораздо больше, чем различий. И при Якове I, исследуя Библию, да и позднее, сотрудничая с Кавендишской и Кларендонской лабораториями, оксфордцы и кембриджцы прекрасно трудились совместно. Немалое число лучших ученых страны учились в обоих университетах, вплоть до Джорджа Стайнера, классического двойного оксбриджца.
        Корпус-Кристи-колледж (название можно перевести как колледж Тела Христова) – тоже из дублей, имеющихся в обоих университетах, – в 1999 году пригласил преподавателем первого оксбриджского дона, историка Дэвида Стоуна, по переменно по два года учившегося то там, то тут. Да и вообще, в каком еще месте на белом свете, кроме Объединенного университетского клуба Оксфорда и Кембриджа, возможно соблюдать столь тонкие различия?
        Клуб этот, основанный в 1817 году, существует и поныне, располагаясь в одном из классических палаццо на лондонской улице Пэл-Мэл – один из эксклюзивных клубных адресов столицы. Примерно четырем тысячам его членов со всего мира открыт вход в роскошные бильярдные, залы для игры в бридж и сквош, сорок пять спальных комнат, рестораны, библиотеку, располагающую двадцатью двумя тысячами томов, и винный погреб, насчитывающий вдвое больше бутылок. Это последняя, самая благородная крепость оксбриджских мужчин. Женщинам – членам клуба до недавнего времени запрещалось пользоваться главной лестницей, библиотекой и баром. Равные с мужчинами права в клубе женщины Оксбриджа получили лишь в 1996 году.

    «It’s fuck a fresher week!»
    Женщины в Оксбридже

        Большая прелесть Оксфорда, а на самом деле вся прелесть Оксфорда – в том, что там нет девушек.
    Комптон Макензи. «Синистер-стрит» (1914)

        10 октября 1986 года над привратницкой Магдален-колледжа в Кембридже развевался черный флаг. Многие студенты надели черные или темно-коричневые галстуки и траурные повязки. Неужели умер кто-то из товарищей, а то и знаменитый профессор, или, не дай бог, ректор? Нет! Случилось нечто гораздо худшее, по крайней мере для мачо из Магдален-колледжа: последний в Оксбридже мужской бастион накануне принял решение обучать и девушек, впервые за четыреста сорок четыре года. В тот же месяц некоторые студенты объединились в клуб «Черный октябрь», дабы каждый год со всей мыслимой эксклюзивностью отмечать годовщину великого несчастья.
        А несколько лет спустя бурлит уже Оксфорд. Окна Сомервилл-колледжа залеплены стикерами и постерами с красными надписями: «НЕТ» или «ДА». Голосование по поводу реформы образования? За лейбористов? Против вхождения Великобритании в еврозону? Нет, впервые за сто тринадцать лет су ществования женского колледжа решается гораздо более важный вопрос: принимать или не принимать студентов-мужчин. Sommerville’s got enough balls – написано на футболках протестующих студенток или: We don’t need go mix. Споры продолжались два года, потом в колледже появились первые юноши.
        История борьбы за равноправие оксбриджских женщин полна странных событий. Это теперь девушки входят и выходят из колледжей, словно так было всегда. Но достаточно одного взгляда на стены холлов и залов, увешанных портретами знаменитостей прошлого – известных воспитанников, выдающихся профессоров, – сплошь парадные портреты мужчин. На этой академической «ярмарке тщеславия» женское лицо все еще большая редкость. В уставах всех без исключения колледжей имелся фундаментальный параграф: «Ни одна женщина не может вступить в данный колледж». Вплоть до 1874 года для членов конгрегации колледжей действовал также запрет на женитьбу. Даже scouts (прислуга студентов) могла быть только мужского пола. По своему монастырскому происхождению колледжи – хранящие целибат вотчины книжной учености, школяров и хористов, магистров и бакалавров, джентльменов и итонских мальчиков – мир мужчин в ватиканской концентрации.
        О «патриархальном механизме» Оксфорда и Кембриджа писала Вирджиния Вулф: «Все наши родственники мужского пола в свой срок заглатывались этой машиной и потом, в возрасте лет примерно шестидесяти, вновь всплывали где-нибудь далеко – директорами школ, адмиралами, членами кабинета, юристами».
        Между тем даже некоторые старейшие колледжи Оксбриджа были основаны женщинами. Например, Баллиол-колледж, названный в честь рыцаря xiii века, едва ли появился бы, если бы не энергия его вдовы Дерворгиллы, равно как и оксфордский Уодхэм-колледж, который не возник бы, не будь Доротеи Уодхэм. Именно она догадалась разместить библиотеку прямо над кухней, чтобы книги постоянно подсушивались. Шесть из старейших колледжей Кембриджа также обязаны появлением женщинам. Однако до второй половины xix века не было ни одного колледжа для женщин.
        В Англии, как и везде, умным женщинам предпочитали утонченных и красивых женщин. Именно в лондонском салоне леди Монтегю около 1750 года родилось понятие «синий чулок». Ярлык «синий чулок» (так именовали ученых девиц на языке предрассудков, выходящем за рамки разумного) прочно закрепился за воспитанницами первого в Англии интерната, дающего девушкам университетское образование, – Гёртон-колледжа в Кембридже, основанного в 1869 году. Инициатор его основания Эмили Дэвис поселила своих воспитанниц в деревушке на окраине города, на безопасном расстоянии от мужских колледжей. Студенткам предстоял неблизкий путь: три километра до лекционных залов и почти восемьдесят лет до признания колледжа полноправной частью университета. (В Германии женщины получили право обучаться в университетах Фрайбурга и Гейдельберга лишь в 1900 году.)
        Вторым по счету, тоже в Кембридже, был основан женский Ньюнэм-колледж (1775). Лишь потом настал черед консервативного Оксфорда. Ассоциация за женское образование в 1878 году открыла там Леди-Маргарет-холл, именуемый в народе LMH (ЛМХ), а вслед за ним в 1879 году – Сомервилл-колледж. И если в Кембридже следующие два женских колледжа появились лишь во второй половине xx века – Нью-холл и Люси-Кавендиш-колледж, то в Оксфорде еще до конца xix века возникли три: Сент-Хьюз-колледж, колледж Св. Анны и колледж Св. Хильды.
        Чтобы новички в Оксбридже не оробели, первая лекция знакомит их с университетами. Для девушек она, наверное, самая мучительная. Все, что столь щедро разлито в окружающей академической атмосфере (аура многовековой истории, древняя архитектура, богатые библиотеки, сады, спортивные площадки), принадлежит мужчинам, и со всей этой роскошью, веками накапливавшейся ученостью, уютом и эксклюзивностью, их колледжи никогда не смогут конкурировать, причем девушки это знают. Тем решительнее борются они за то, чего могут добиться: за одинаковое для всех образование, равные академические права.
        Лишь постепенно места их поселения превращались в полноценные колледжи с собственным учебным процессом. Несмотря на либерализм коллег, официальная университетская политика долго оставалась ограничительной. То и дело проводились кампании и митинги. В мае 1897 года полноправные члены Кембриджского университета должны были проголосовать «за» или «против» права женщин на получение академических степеней. Подавляющее большинство проголосовало «против» и до поздней ночи праздновало победу на рыночной площади. В 1884 году в своей проповеди декан Дж. В. Бертон с библейским апломбом уверял студенток Оксфорда: «Низшими по отношению к нам создал вас Бог и низшими до конца времен вы останетесь». Еще в середине 1930-х годов, по воспоминаниям писателя Найджела Николсона, профессор истории в Хэртфорд-колледже заявил нескольким студенткам: «Я не читаю лекций undergraduettes (недоучкам)».
        В 1881 году в Кембридже девушкам разрешили сдавать выпускной экзамен. Впрочем, ученой степени они не получали все равно. Потом настала очередь the other place: в 1920 году, через два года после введения в Англии избирательного права для женщин, Оксфорд гарантировал студенткам право на те же академические степени, что и их сверстникам мужского пола. Кембридж присоединился к этому правилу лишь в 1948 году. Тогда же Ньюнэм-колледж и Гёртон-колледж вошли в состав университета на равных правах с мужскими колледжами, а их ректоры-женщины получили положенные им место и право голоса в Сенате. И лишь в 2003 году впервые за всю восьмисотлетнюю историю университета вице-канцлером Кембриджского университета была избрана женщина – профессор антропологии Элисон Ричард.
        Шаг за шагом наступая по всем направлениям, женщины отвоевывали себе права и заняли подобающее место в Оксбридже. В 1908 году, ровно через сорок лет после появления первых undergraduettes, знаменитый дискуссионный клуб «Оксфорд-Юнион» решился приглашать девушек – правда, только в качестве слушательниц. «Осквернение священного союза болтовней и ядовитыми духами скучающих дам означало бы конец искусства дебатов», – предупреждала в 1930-е годы одна из ведущих национальных газет. Лишь в 1964 году женский филиал «Оксфорд-Юнион» был принят в основной клуб в качестве полноправного члена. А в 1977-м президентом клуба стала студентка ЛМХ Беназир Бхутто, будущая премьер-министр Пакистана. Когда в 1993 году впервые в истории руководителем одного из отделов Британской разведки была назначена женщина – Паулин Невилл-Джонс, old boys сразу почувствовали, что она «одна из них»; во всяком случае это был Оксфорд, пусть даже и ЛМХ.
        Долгое время казалось, что неконтролируемый натиск столь ярких талантов внушает мужчинам страх. В 1927 году конгрегация Оксфордского университета проголосовала за ограничение количества мест для женщин. Каждому из пяти женских колледжей была выделена квота; все вместе они были вправе принять не более семисот восьмидесяти студенток. Лишь в 1956 году эти квоты были официально увеличены в Оксфорде, а в Кембридже и того позже – в 1960 году. Из-за этих ограничений, в частности, женские колледжи были бедны, а значит, талантливые девушки из не слишком обеспеченных семей лишались возможности получать образование в Оксбридже. Впрочем, ситуация постепенно менялась. В 1973 году из десяти тысяч трехсот тридцати одного студента Оксфорда было лишь две тысячи девяносто четыре девушки. А год спустя плотину прорвало: Оксфорд стал смешанным.
        Брасенос, Хэртфорд, Джизус, Сент-Кэтринс и Уодхэм – вот первые пять мужских колледжей, решившихся обучать девушек. После принятия Акта о половой дискриминации (1975) остальные колледжи также ощутили необходимость внести изменения в уставы, нередко против воли студентов. Так, девушкам, впервые появившимся в Крайст-Черч-колледже в 1981 году, пришлось пережить Full Monty по-оксфордски: студенты танцевали во дворе колледжа стриптиз, напоминавший то ли воинские пляски, то ли языческий праздник плодородия. Правда, этот «Танец дождя Крайст-Черч» не стал традицией. Оксбриджские девушки лучше, чем когда-либо прежде, осознавали: учиться придется не просто блестяще, но лучше, чем лучшие из студентов. Писательница Антония Фрэзер, выпускница ЛМХ, вспоминает 1950-е: «Всем студенткам моего поколения приходилось писать по два эссе в неделю в отличие от студентов-мужчин, писавших по одному».
        Со временем, однако, конкуренция между полами нормализовалась. Но тут статистика выявила новое отклонение. Через год после начала совместного обучения, в 1973-м, примерно по двенадцать процентов студентов и студенток Оксфорда выдержали выпускной экзамен на «отлично»; в 1996 году среди мужчин таковых было уже двадцать три процента, а среди девушек – только четырнадцать. Неужели с мозгами у них все же не столь хорошо? Или они хуже адаптируются к давлению Оксфорда?
     
        Тем временем и колледжи для девушек принципиально менялись. Прошли времена, когда единственным мужчиной в девичьей резервации был садовник. Первым стал принимать студентов-мужчин в 1979 году старейший из женских колледжей, Гёртон; в 1986-м, в год столетнего юбилея, к нему присоединился Сент-Хьюз. Студентки Сомервилл-колледжа протестовали: зачем? что за глупость! Ведь после того как девушкам разрешили оставлять приятелей-студентов у себя на ночь, отпала всякая необходимость принимать их в колледж на учебу. Впрочем, эти аргументы показались главе колледжа гораздо менее убедительными, чем статистика «Норрингтонского списка», то есть высших экзаменационных результатов. Пока мужские колледжи не начали принимать студенток, этот знаменитый документ безоговорочно отдавал пальму первенства Сомервилл-колледжу, а с тех пор уже никогда; с подобной проблемой столкнулись Ньюнэм-колледж и Нью-холл в Кембридже. Похоже, самые сильные абитуриентки отдают предпочтение смешанным колледжам.
        В Гёртон-колледже и Сент-Хьюз-колледже, пионерах женского образования, мужчин тем временем стало больше, чем женщин. «Они погрязли в мужчинах, которых пустили к себе, и утратили свою притягательность», – говорят Hildabeasts, особо воинственные экземпляры из колледжей вымирающего вида, то есть чисто женских.
        В Оксбридже сегодня чуть больше сорока процентов учащихся – девушки, как и в большинстве других университетов Британии. И цифра эта давно не меняется, хотя число абитуриенток женского пола постоянно растет. Всего семнадцать процентов профессоров Оксфорда – женщины, а в Кембридже их и того меньше (хотя все-таки больше, чем в университетах Германии). Что это, оборотная сторона совместного обучения? Мужские в прошлом колледжи продолжают по инерции приглашать в преподаватели преимущественно мужчин, но ведь и женские в прошлом колледжи ныне отдают им предпочтение. В Сомервилле (и не только) три четверти преподавательского состава – мужчины. Какая ирония! По утверждениям решившихся на протест дам из академической среды, в 1990-е в Оксфорде почти девяносто пять процентов всех назначений и повышений по службе касались исключительно мужчин. Это похоже на дискриминацию по половому признаку, но оксбриджские дамы по-прежнему с большим недоверием относятся к любым предложениям по изменению системы квот.
        Не вызывает сомнений, что женщины отвоевали равные с мужчинами права на образование. Они вполне преуспели в качестве readers и lecturers и даже на высших академических должностях. Но, вглядываясь в лица за high tables (высокие, или ректорские столы в столовых колледжей, за которыми сидят старшие преподаватели и почетные гости) или присутствуя на заседаниях факультетских советов, легко усомниться, что отвоеванные права им удалось реализовать в полной мере. По сути, Оксбридж остается миром мужчин, духовным питомником мальчиков из обычных школ и old boys – несмотря на аромат «Шанель», порой здесь весьма силен дух мачизма. В царящей атмосфере подиума давление необходимости быть успешной студенткой и одновременно сохранять сексуальную привлекательность, и без того весьма ощутимое, усиливается многократно.
        Тем крепче держится Ньюнэм-колледж за свой статус: «Членами конгрегации колледжа могут быть только женщины». Именно в Ньюнэм-колледже в 1997 году произошел курьезный эпизод. Женщина-астрофизик, за много лет до того перенесшая операцию по изменению пола, была забаллотирована как транссексуал. Инициатором выступила одна из коллег, радикальная феминистка Джермейн Грир: по закону, мол, она по-прежнему считается мужчиной и потому не может входить в управляющие органы женского колледжа.
        На ум приходит еще один случай. В 1995 году в Майский день – традиционный праздник студентов Оксфорда, кульминацией которого является коллективный прыжок с моста Магдален-бридж, – вместе со всеми прыгнула Черуэлл Джослин Уитчард, студентка колледжа Св. Хильды. Прыгнула обнаженной, «в поддержку борьбы за феминизм и равные возможности». С тех пор последний женский колледж Оксфорда уважительно именуют St.-Thrillda’s.

    Гром среди ясного неба: регби, «Бумс!» и гребная гонка

        Гибель Кембриджа как учебного заведения неизбежна, но он имеет большое будущее в качестве места проведения водных спортивных мероприятий.
    Бен Лэтэм, ректор Тринити-холла (xix век)

        Известная шутка колониальной эпохи характеризует Африку времен британского мирового господства как «страну черных под управлением синих». «Синие» – спортивные звезды Оксбриджа, которые различаются по цвету фуфаек: темно-синие в Оксфорде, голубые в Кембридже. Стать «синим» по-прежнему очень почетно, почти как получить степень бакалавра. Только члены Varsity-team – команды, представляющей свой университет на состязаниях, – получают вожделенный «синий». Победа или поражение не имеет значения: Вы становитесь «синим», даже если приходите вторым.
     
        Впрочем, местное академическое учение о цвете различает не только «синий» и «голубой»; есть еще «полный синий» и «наполовину синий» (и то и другое не следует путать с Oxford Blue, острым сыром с плесенью). «Полностью синими» в Оксфорде и Кембридже традиционно считаются лишь некоторые виды спорта. Бадминтон, стрельба из лука и настольный теннис – лишь «наполовину синие». В 1997 году вслед за сквошем и баскетболом «полностью синими» были признаны спортивные танцы. Наряду с боксом, крикетом, футболом и легкой атлетикой таковыми издавна являются регби и гребля, королевские дисциплины атлетов Оксбриджа. Впрочем, эстеты вроде Стивена Спендера никогда не чувствовали себя особенно хорошо среди атлетов. Даже Оскар Уайльд лишь по недоразумению вошел в восьмерку Магдален-колледжа: «Не вижу смысла в том, чтобы вечер за вечером спиной вперед добираться до Иффли». Однажды студент Тринити-колледжа Вивиан Холланд, сын Уайльда, встретил однокашника, Рональда Фирбэнка, признанного кембриджского денди времен короля Эдуарда. Фирбенк в спортивной форме шел по направлению к колледжу. Холланд спросил его, чем он занимался. «Играл в мяч». – «Регби или футбол?» – «О, что-то не помню». – «Ну, мяч был круглый или продолговатый?» – «Честно говоря, мне так и не пришлось увидеть его вблизи!»
        До xix века, когда спортивная подготовка в колледжах приняла организованную и даже форсированную форму, студенты отдавали предпочтение гребле, охоте, стрельбе и рыбалке – квадривиуму джентльменского досуга. Сегодня ежегодные соревнования проводятся почти по всем видам спорта: Cuppers – между колледжами, Varsity – между университетами. Встреча регбистов обоих университетов на Твикенхэмском стадионе во второй вторник декабря транслируется по телевидению. Этот матч Varsity – событие национального масштаба: многие ведущие оксбриджские регбисты рано или поздно становятся профессиональными игроками сборной страны.
        Спортивное противостояние между Оксфордом и Кембриджем началось с крикета в 1827 году, еще до знаменитой гребной гонки. Крикетные команды обоих университетов, состоявшие исключительно из любителей, играли тогда в высшей лиге вместе с профессиональными командами графства – типичная оксбриджская привилегия. Раз в году они встречались на нейтральной территории, на лондонском поле Lord’s. Помимо университетских полей Fenner’s в Кембридже и The Parks в Оксфорде, это была единственная крикетная площадка во всей Англии, где можно было бесплатно посмотреть игру команд высшей лиги. Подлинные фанаты «ритуала в белом» (который нам, жителям континента, представляется не менее странным, чем пляски зулусов, посвященные богу плодородия) в анораках и с термосами в руках до сих пор собираются там на открытие сезона в апреле.
        Тут самое время остановиться (лучше всего в Оксфорде, в Cricketer’s Arms), чтобы провозгласить тост за Чарлза Берджесса Фрая. Он трижды становился «синим» в легкой атлетике, крикете и футболе, а также выступал за сборную Англии во всех этих дисциплинах. Будучи студентом Уодхэм-колледжа, в 1893 году он установил мировой рекорд по прыжкам в длину (между двумя сигарными затяжками), а потом стал легендарным крикетным бэтсменом. Его партнер по сассекской команде, индийский принц Раньитсинхьи, стал также национальным героем: крикетная карьера принца, начатая в Кембридже, блестяще описана Яном Бурумой в романе «Игра махараджи».
        Образ крикетного виртуоза Чарлза Фрая с патриархальной викторианской бородкой, напоминающего «греческого бога с деревянной битой», стал иконой оксфордского клуба Vincent’s. Среди спортивных клубов обоих университетов этот – один из самых прославленных. В число его членов (а их никогда не бывает более ста пятидесяти) принимают, как гласит устав клуба от 1863 года, с учетом самых разных качеств: «Социальные, физические и интеллектуальные качества учитываются должным образом». Дамы не допускаются в клуб и по сей день, разве что в качестве приглашенных спутниц. Клубу Vincent’s принадлежит одно из лидирующих мест среди оксбриджских анахронизмов. Его помещение на Кинг-Эдвард-стрит оклеено изнутри фотографиями знаменитых товарищей по клубу, среди которых два премьера (Макмиллан и Дуглас-Хоум), два короля (Эдуард VIII и Олаф Норвежский), вице-король Индии и множество архиепископов. Те, кто носит клубный галстук – три короны на темно-синем фоне, – имеют более высокие шансы в карьерной гонке, особенно внутри old boys network лондонского Сити.
        Когда-то президентом клуба Vincent’s был невролог сэр Роджер Баннистер, 6 мая 1954 года занявший первое место в забеге на одну милю по оксфордской Иффли-роуд; именно он преодолел магический рубеж четырех минут. Там же в свое время тренировался и лорд Порритт, впоследствии личный врач Георга VI, получивший бронзовую медаль в стометровом забеге на Олимпиаде 1924 года в Париже. Фильмы вроде «Огненных колесниц» (1981, реж. Хью Хадсон), рассказывающие о жизни лорда Порритта, вносят лепту в мифологию оксфордских «синих», как, впрочем, и сегодняшние спортивные знаменитости: звезда крикета Имран Хан или граф Сноудон, так и не получивший ученую степень, зато ставший обладателем заветного звания «синий» как участник победившей в 1950 году кембриджской восьмерки гребцов. «Команду противника нужно по-настоящему ненавидеть, – сказал он, – как на войне. Вы думаете об оксфордцах, как о немцах». Ровно за сто лет до него образцовый викторианский писатель и спортсмен Чарлз Кингсли в романе «Олтон Локк» описал гребную гонку в Кембридже как воплощение имперской Englishness (английскости): «В ней проявляется подлинная английская природа… Та, что защищала Гибралтар, одержала победу при Ватерлоо, создала Бирмингем и Манчестер, колонизировала каждый уголок земли – та самая свирепая, серьезная и жесткая энергия, которая со времен римлян была присуща лишь англичанам, отличая их от других народов».
        Как сообщают исторические хроники, уже к 1793 году гребля стала одним из самых любимых студентами видов спорта. Если сегодня пройтись по всем колледжам, внимательно разглядывая граффити на стенах, можно даже решить, что Оксбридж – единственная в мире академия гребли. Свежей или выцветшей уже краской чуть ли не на каждой стене намалеваны перекрещенные весла, а над ними – год, несколько имен и таинственная надпись: «Хозяин реки». Такой эмблемой вправе украсить себя тот колледж, чья команда выиграла ежегодный «Бумс!». Гонка «Бумс!» проводится в «Неделю восьмерок», именуемую в Кембридже Майской неделей, – иначе говоря, в пятую неделю третьего триместра. Этой гонкой, сопровождаемой всевозможными концертами, балами и большой попойкой, завершается академический год.
        В гонке «Бумс!» восьмерки разных колледжей стартуют друг за другом с определенным интервалом. Каждая лодка пытается догнать предыдущую, чтобы, толкнув, вывести ее из игры. Гонка продолжается четыре дня; в каждом следующем этапе принимают участие лидеры предыдущего, сумевшие подняться на четыре позиции, а абсолютный победитель провозглашается Хозяином реки. Этот странный вид водного спорта зародился и процветает именно в Оксфорде, за Иффлийским шлюзом – там, где Темза слишком узкая для параллельного движения нескольких восьмерок. Ход гонки документируется с 1815 года, когда выиграла команда Брасенос-колледжа. Впрочем, общенациональным хитом остается другая регата, так называемая гребная гонка: дуэль восьмерок Оксфорда и Кембриджа.
        Предельно простая по форме, гребная гонка со временем превратилась в нечто гораздо большее, чем просто спортивное мероприятие. Раз в году каждая английская семья да и нация в целом делятся на «синих» и «голубых». На традиционном праздновании победы в отеле «Савой» в 1979 году Гарольд Макмиллан признался: «Мой отец учился в Кембридже, поэтому детьми мы болели за Кембридж, в то время как наша няня страстно сопереживала Оксфорду». Не менее решительно высказался автор детективов Колин Декстер, к тому времени уже более тридцати лет проживший в Оксфорде: «Мне по-прежнему хочется, чтобы выиграл Кембридж». Более четырехсот миллионов телезрителей по всему миру ежегодно наблюдают за битвой двух университетских команд, которые не входят не только в мировую, но даже в английскую элиту академической гребли! Просто морок какой-то, совершенно иррациональный, как и сам Оксбридж.
        Первая подобная гонка состоялась в 1829 году на Темзе возле Хэнли. Победил Оксфорд. Нынешним маршрутом – от Патни до Мортлейка (в прошлом – деревушки, а ныне районы Лондона) – восьмерки ходят с 1845 года. Начиная с 1856 года соревнования проводятся ежегодно, как правило, в последнюю субботу марта, когда погода наименее предсказуема. Дистанция (четыре мили триста семьдесят четыре ярда, то есть почти семь километров) более чем втрое длиннее олимпийской. Оксбриджским гребцам не угрожают стоячие воды – они борются с коварной, быстрой, полноводной рекой; да и двигаться они должны не прямолинейно, а по S-образной кривой. Идеальная комбинация сложных условий исправно подкидывает случайности. Кембриджская восьмерка перевернулась в 1859 и 1978 годах, оксфордская – в 1925 и 1951-м, а в 1912 году, столкнувшись, перевернулись обе. Но до сих пор ни одна команда не была дисквалифицирована.
        Они тренируются по шесть часов в день, шесть дней в неделю, шесть месяцев в году – мучение похлеще самой гонки. Кембриджцы тренируются на реке Уз, оксфордцы – на Исиде (местное наименование Темзы). Редко когда в командах не бывает спортсменов, импортированных из Америки: президенты оксбриджских клубов рекрутируют лучших гребцов из Беркли, Бостона и Гарварда. Время от времени в гонках участвуют немцы – так, в победившую кембриджскую восьмерку (1998) входили чемпионы мира по академической гребле Марк Вебер и Штефан Форстер.
        Кембриджу принадлежит и рекорд трассы – шестнадцать минут девятнадцать секунд (1998), и ее антирекорд – двадцать шесть минут пять секунд (1860). В 1981 году впервые у руля мужской восьмерки села девушка – Сьюзен Браун из Уодхэм-колледжа. И хотя организация оптимальных условий для тренировок в любом случае потребляет немалые спонсорские средства, денежных премий за победу не предусмотрено: кодекс чести любителей – добиться высшего класса не через кассу. Кубок от производителя водки, вручаемый победителям Его Высочеством, – относительно недавнее приобретение. Общий счет (по 2002 год включительно): 77 (Кембридж): 70 (Оксфорд). Ничья была зафиксирована лишь однажды – в «мертвой гонке» 1877 года, когда «Оксфорд выиграл, и Кембридж тоже» (журнал Punch).
        Вечным неудачником остается университетская восьмерка из Лондона. Purples («Лиловые») – истинные чемпионы, которых уже много лет не может одолеть никто. Именно по этой причине они отстранены от участия в эксклюзивной национальной дуэли. Вызов, поступивший от тренера лондонцев Марти Эйткена («Лодочная гонка – событие весьма скучное»), что называется, не вписался в поворот. Соответствующим был и ответ, полученный в 1991 году из Оксфорда:
        «Это частная гонка между двумя старейшими университетами Англии. Участие Лондона все испортило бы». Тренер кембриджской команды изрек еще одну фразу, ставшую классикой: «Марти – австралиец и не слишком разбирается в культуре». В самом деле, будто цель гонки – всего лишь определить, кто быстрее!
        Скорость находится на последнем месте среди приоритетов участников Черепашьих гонок. Почти тридцать лет состязания «черепах» между Баллиол-колледжем и Корпус-Кристи-колледжем входят в число важнейших спортивных мероприятий академической среды. Апофеоз медлительности, абсурднейшее из соревнований – вполне в духе Льюиса Кэрролла. К примеру, невозможно забыть финал 1993 года, когда Роза Люксембург, «черепаха» из Баллиола, в драматичнейшем финишном спурте обошла соперницу Томасину из Корпус-Кристи всего на несколько дюймов.

    Студенческие клубы: «Жирные бастарды» и «Игроки в блошки»

        Клубы. Теперь вступить в «Карлтон», а в начале второго курса – в «Грид». Если захочешь выдвинуть свою кандидатуру в «Союз»… составь себе сначала репутацию в «Чэтеме» или, скажем, в «Кеннинге», и начни с выступления по поводу газеты.
    Ивлин Во. «Возвращение в Брайдсхед» (1945)

        Тем, кто посетит Оксфорд в первых числах октября, когда академический год только начинается, и заглянет на Хай-стрит, вероятно, бросятся в глаза объявления особого рода о «ярмарке новичков» в экзаменационной школе. Здесь студенческие союзы и клубы знакомятся с первокурсниками и вербуют новых членов: Клуб короля Артура, «Безумные шляпники», Клуб доктора Кто, Союз звонарей, «Певцы Аркадии», Китайский дискуссионный клуб, сообщество геев, лесбиянок и бисексуалов и, конечно же, клуб Tiddlywinks, объединяющий игроков в блошки. Иногда названия интереснее того, что за ними стоит. Но, как правило, все наоборот: то, что скрывается за названием, еще любопытнее. К примеру, Оксфордская гильдия ассасинов – это вовсе не корпорация безжалостных убийц, а drinking club (питейный клуб) для избранных, названный в честь тайного объединения персидских ассасинов. Члены клуба «Пушишки» регулярно собираются, чтобы провести комические дебаты под председательством Винни-Пуха, а затем все вместе направляются к мосту Магдален-бридж, чтобы бросать с него в Черуэлл палочки, и это захватывает сильнее, чем гребные гонки.
        В Оксфорде существует более двухсот открытых для студентов объединений, не считая спортивных. В Кембридже их не меньше. Много союзов по интересам на любой вкус: политические, религиозные, литературные, музыкальные, этнические объединения, союзы любителей самых экзотических занятий и самых абстрактных тем. Если клуба приверженцев той или иной деятельности пока не существует, не сомневайтесь: он обязательно появится. Ни одно место в мире не сравнится с Оксбриджем по плотности всевозможных союзов на единицу площади. При этом нет никакой чрезмерности, столь характерной для Германии. Клубы – прекрасные подмостки для самовыражения молодежи, сообщества талантов, тренировочные площадки всякого рода эксцентриков, волшебные горы дружбы и необузданной общительности.
        Возьмем, к примеру, альпинизм, большой спорт оксфордской элиты с xix века. Впрочем, их Клуб скалолазания собрал покорителей в первую очередь интеллектуальных вершин; одно из достижений – водружение ночного горшка на самый верх Камеры Редклиффа. Очень много спортивных объединений: в Клубе любителей опасного спорта собираются те, кто (впрочем, как большинство обитателей Оксфорда) ищет экстремальных ощущений. Прыжок с моста «Золотые Ворота» в Сан-Франциско члены клуба рассматривают как обязательное упражнение. Несколько безопаснее ритуал инициации в кембриджском Обеденном клубе Клавдия, который носит имя самого прожорливого из римских императоров: новичок должен представить оду пьянству собственного сочинения, причем на латыни.
        Свойственная Оксбриджу любовь к странным ритуалам расцвела пышным цветом в клубной среде. Чтобы стать одним из «Жирных бастардов», претендент должен за вечер расправиться с пастушеским пирогом, сливочным тортом и яблочным штруделем, обильно политым ванильным соусом, общим весом в один стоун, то есть шесть килограммов триста пятьдесят граммов. Наплыв, таким образом, уменьшается, обеспечивая эксклюзивность. Но по-настоящему эксклюзивные клубы герметичнее масонских лож, и новых членов вербуют отнюдь не на «Ярмарке новичков». Впрочем, лишь немногие так же непритязательны, как кембриджский Метафизический клуб. По уставу, в этом клубе нет никаких должностей: в нем запрещена вообще какая бы то ни было деятельность. Однако столь чистая созерцательность в студенческих клубах – весьма редкое явление.
        Лишь небольшое число dining & drinking societies издавна вносят лепту в формирование элитарного имиджа Оксбриджа. Ритуалы этих объединений, их идеалы, снобизм и классовые предрассудки не без ностальгии описал в своем первом романе «Упадок и разрушение» Ивлин Во: «На последнем обеде, три года назад, кто-то притащил лисицу в клетке: животное предали казни, закидав бутылками из-под шампанского. Замечательно повеселились три года назад!» Для самого писателя, учившегося в Хэртфорт-колледже в 1920-е годы, дружба и членство в «серьезных клубах» оказались гораздо важнее выпускного экзамена, сданного им на самую низкую оценку. Любимый клуб Ивлина Во – The Bullingdon, ныне называемый The Bollinger, – по-прежнему ассоциируется со снобизмом и социальным престижем. Как и основанный в 1884 году Gridiron Club, чаще именуемый The Crid, в котором состоят кронприн цы, известные политики и писатели, такие как Джон Ле Карре («Я изображал классного парня»). Актер Хью Грант в бытность студентом входил в клуб самых красивых юношей Оксфорда – «Пирс Гавестон». У этого клуба, названного в честь фаворита Эдуарда II, в Кембридже имеется близнец – Клуб Адонисов, куда принимают только мужчин. Женский вариант из Сент-Кэтринс-колледжа – Alley Catz; среди ритуалов, через которые проходят кандидатки, – поедание батончика «Марс», торчащего из мужских трусов (неважно, с мужчиной внутри или без).
        Клубы и объединения в современном понимании существуют в Оксбридже с середины xvii века. В те времена все желающие собирались в доме органистов Сент-Джонс-колледжа для совместного музицирования. Ректор Уодхэм-колледжа приглашал знаменитых ученых-естественников для участия в публичных дискуссиях, а в «Копченой селедке» с 1694 года сходились любители искусств и кельтской истории. К середине xviii века в Оксфорде насчитывалось более сорока клубов: «Вольные циники» и «Аркадцы», Jellybags и «Любители абсурда». Эти «маленькие ночные сборища», как определил клубные вечеринки Джозеф Аддисон, где люди учились общаться и обменивались мнениями, сыграли важную роль в формировании общественного мнения в Англии. Ведь политические союзы возникли гораздо позднее: в 1861 году был основан Каннинг-клуб, а в 1869 году – Ассоциация оксфордских консерваторов (OUCS). Именно там в 1945 году началась карьера студентки химического факультета, тогда еще носившей имя Маргарет Робертс, но после свадьбы превратившейся в миссис Маргарет Тэтчер. Впрочем, испытательной ареной для будущей Железной леди стало другое студенческое сообщество – единственное в Оксфорде существующее со времен Регентства по сей день: самый большой и самый знаменитый дискуссионный клуб «Оксфорд-Юнион».

    Оксфорд. История и культура

    Переполох у Бычьего брода: краткая история Оксфорда

        Эти мне гнусные англичане! Их так и пучит от денег и от запоров. Он, видите ли, из Оксфорда. А знаешь, Дедал, вот у тебя-то настоящий оксфордский стиль.
    Джеймс Джойс. «Улисс» (1922)

        Особенный, сладко-горький вкус апельсинового джема я изведал гораздо раньше, чем впервые побывал в Оксфорде. Основанная в 1874 году фирма «Оксфордский мармелад Фрэнка Купера» постепенно расширилась далеко за пределы родного города и пробралась во все закоулки Британской империи, где только подают завтрак. Но именем нарицательным Оксфорд стал не только в мире джемов. По месту происхождения называют известное религиозное движение (Оксфордское движение), особую обувь (оксфордские туфли) и мешковатые фланелевые штаны (оксфордские мешки). На место создания указывают названия двух оттенков – оксфордский синий и оксфордский серый, как и особая разновидность викторианских рам для картин – оксфордская рама. По той же причине человек, нуждающийся в искусственном коленном суставе, получит оксфордское колено. И какой студент не слышал об эталонном оксфордском английском и его надменном отражении – оксфордском акценте?
     
        Если вы приближаетесь к Оксфорду со стороны Элсфилда или спускаетесь с холма Литтлмор, перед вами откроется знаменитый вид, получивший благодаря Мэттью Арнольду название dreaming spires (грезящие шпили). Город расположился в низине, но каждый, кто захочет его посетить, с какой бы стороны он ни двигался, неизбежно goes up to Oxford (поднимается к Оксфорду). Маленький предлог (up) сигнализирует о превосходстве, расползающемся по округе, как апельсиновый джем Купера по стране. Даже название магазина спальных принадлежностей звучит как цитата из дневников Сэмюэля Пеписа: «А теперь в постель».
        Покровительствует Оксфорду Св. Фридесвида, англосаксонская принцесса начала viii века. Легенда гласит, что, спасаясь от настойчивого поклонника, она бежала до самой Темзы, на спине быка перебралась на другую ее сторону, основала там монастырь и творила разные чудеса. Собор Крайст-Черч стоит на том самом месте, где некогда располагался монастырь Св. Фридесвиды, и город вырос вокруг него. Миф о девственной основательнице, столь любимый Средневековьем, и саму святую, чью легенду яркими красками расцветил Эдвард Бёрн-Джонс, теперь можно видеть на витражах собора.
        Согласно буквальной этимологии, «Оксфорд» означает «Бычий брод». Но где именно он тогда располагался? У моста Магдален-бридж или возле паромной переправы Хинкси? Самые ранние археологические находки свидетельствуют в пользу нынешнего Фолли-бридж – средневекового большого моста в южной части города. Oxnaforda – под этим названием поселение, сложившееся вокруг места, где скот можно было перегнать на другой берег, на пересечении торговых путей с севера на юг и с запада на восток почти в самом центре Средней Англии, – впервые было упомянуто в «Англо-саксонских хрониках» в 912 году. Покрытые галькой берега Темзы и Черуэлла обеспечивали относительную сухость, сами реки – естественную защиту. Поначалу в местечке осели англосаксы; римляне избегали селиться в болотистых низинах.
        Оксфорд, по-прежнему окруженный со всех сторон (кроме северной) пойменными лугами, – город очень зеленый, и луга его носят поэтические названия: Музыкальный, Ангельский. И поныне луга нередко затапливаются, что в прежние времена случалось еще чаще. В городе очень влажно, часто бывают туманы, что идеально подходит только для садовников и меланхоликов вроде Роберта Бёртона. Биографии выдающихся горожан насыщены катарами дыхательных путей, депрессиями и неврозами неясной этиологии. Американец Герман Мелвилл, путешествуя по Европе в 1857 году, указал на одно весьма тонкое различие: «Можно с равной вероятностью подцепить ревматизм как в оксфордских галереях, так и в римских. Но в Дориа-Памфили – опасность заражения, а в Оксфорде – исцеляющая красота». Однако подлинной оксфордской болезнью (не считая, конечно, хронического насморка) Колин Декстер, например, полагал «ту коварную болезнь, что погружает жертву в иллюзию собственной непогрешимости в познаниях и суждениях».
        Согласно переписной «Книге Судного дня» за 1086 год, Оксфорд с его тысячью восемнадцатью домами был тогда шестым по величине городом Англии после Лондона, Йорка, Норвича, Линкольна и Винчестера. Городские стены отгораживали прямоугольник площадью примерно в пятьдесят гектаров. Торговый центр «Вестгейт» и гостиница «Истгейт» – ныне всего лишь названия, напоминающие о давно разрушенных городских воротах. Впрочем, от бывшей королевской резиденции, дворца Бомон, осталось немногим больше – только название улицы Бомон-стрит. В западной ее оконечности прежде располагался дворец Генриха I, где родился его внук Ричард Львиное Сердце. Сегодня примерно на том же месте стоит автовокзал. В те времена Оксфорд был растущим торговым городом, центром шерстяной и суконной промышленности Котсуолда. Ткачи и кожевенники собирались в гильдии, их магазинчики процветали на Корнмаркет-стрит. Хартия 1155 года, передавшая Оксфорд Генриху II во временное пользование, даровала торговой гильдии привилегии, а горожанам – возможность гордиться тем, что они живут в городе, намного более древнем, чем даже их университет. Вот только теперь никто понятия не имеет, когда и как у Бычьего брода появились первые академики.
        Они пришли из Парижа – английские магистры и школяры – то ли просто отправились в странствие, то ли король Генрих II призвал их обратно на родину, когда после его ссоры с Филиппом II Августом Парижский университет был закрыт для англичан. Вот таким загадочным образом около 1167 года было положено начало университету, образовавшемуся в отличие от большинства других европейских университетов без королевского и папского благословений. С тех пор его представители всегда проявляли фантазию в поисках достойных отцов-основателей: были потревожены даже король Альфред и римлянин Брут, в свите которого имелись греческие философы, обосновавшиеся вблизи Oxina.
        И все-таки – почему именно в Оксфорде? Почему в провинции, а не в столице? Этого никто окончательно не прояснил.
        Еще до первой хартии Universitas Oxoniensis (1214) проводились неофициальные лекции, шел своего рода учебный процесс, опиравшийся прежде всего на местные монастырские школы. Августинцы, бенедиктинцы, доминиканцы, францисканцы, цистерианцы, кармелиты – все значимые ордена Средневековья были представлены своими конвентами в Оксфорде. Первым канцлером университета (около 1224 года) стал францисканец Роберт Гроссетест, епископ Линкольнский. Будучи теологом-схоластом, он разработал научную методику, основанную не только на метафизике, – некий сплав католической ортодоксии и аристотелевой логики, включавший элементы оптики, физики и астрономии. Гроссетест стал первым из целой плеяды оксфордских ученых-францисканцев: Роджер Бэкон, Джон Дунс Скот, Уильям Оккам. Именно им (да еще группе математически ориентированных философов из Мертон-колледжа) университет был обязан славой одного из ведущих учебных заведений Европы уже в первые годы существования. «Учитесь так, словно будете жить вечно; живите так, словно завтра умрете» – такой совет давал студентам Св. Эдмунд Абингдонский. Сам он вел аскетический образ жизни, в 1247 году был причислен к лику святых архиепископом Кентерберийским и сделался оксфордской иконой.
        Поначалу студенты жили в так называемых Halls (холлах), предшественниках колледжей. Эти hospitia (бурсы) представляли собой частные квартиры, снимаемые в городе некоторыми преподавателями для размещения учеников и их обучения. Но лишь колледжи, основанные епископами или членами королевской фамилии, получили статус самостоятельных объединений с собственными уставами. В отличие от бурсы они имели определенный имущественный фонд и связывали себя обязательством постоянно молиться за души основателей. Сложившийся симбиоз науки и почитания мертвых обеспечил коллегиальным учебным заведениям независимость, самоуправление и растущую роль в университетской политике. Halls, которых когда-то было более ста двадцати, постепенно вливались в колледжи и поглощались ими. Лишь Сент-Эдмунд-холл дожил до наших дней, так и не обзаведясь основателями.
        К концу xii столетия учебные и жилые сообщества объединились в университет, по смыслу представлявший собой не что иное, как universitas magistrorum et scholarium – объединение обучающих и обучающихся, организованных в академическую гильдию, которая, как и другие гильдии, обеспечивала членам правовую защиту и привилегии, в том числе снижение платы за проживание. Наряду с университетами Парижа и Болоньи Оксфордский университет входил в тройку первых высших учебных заведений Европы; высшая школа в Праге присоединилась к ним лишь в 1348 году, а старейший германский университет (Гейдельбергский) – в 1386 году.
        Тем временем в Оксфорде сформировалась система, отличная от континентальных. Университет удовлетворил стремление своих академиков самостоятельно выбирать канцлера и тем самым обеспечил относительную независимость от Церкви и Короны, ограниченную лишь автономией собственных колледжей. Федералистское коллегиальное устройство наряду с антицентралистской структурой формирует дух Оксфордского и Кембриджского университетов по сей день. Например, право матрикуляции целиком передано университетом на усмотрение колледжей.
        Очень скоро слава Оксфорда стала притягивать ученых и студентов со всей Европы. Они селились в основном в северной и восточной частях города, вокруг университетской церкви Св. Девы Марии. Там возник «латинский квартал», где говорили по-латыни и носили академические мантии. Это был gown. Сам town с его торговыми лавками сосредоточился в западной части города, между нынешними Корнмаркетстрит и Бург-стрит – разделение, которое чувствуется и поныне.
        И вот они здесь – переселенцы, сначала на правах субаренды, перелетные птицы, которых постепенно становилось все больше, – они гнездились и размножались, обрастая собственными строениями и обычаями. Город настороженно наблюдал за их бурной жизнью, как за кукушкой, забравшейся в чужое гнездо. Впрочем, нелюбимые чужаки приносили ощутимую прибыль – хозяевам постоялых дворов и торговцам, булочникам, сапожникам, кузнецам, каменщикам – всем представителям сферы обслуживания, развивавшейся вместе с колледжами. Но симбиоз между town и gown порой омрачался ростом напряженности. С обеих сторон имели место со перничество, враждебность, злоупотребления. А в 1355 году в день Св. Схоластики дело дошло до мятежа.
        В тот вторник, 10 февраля, несколько студентов разбранили скверное вино в таверне «Свиндлсток». Полетели кубки. Обычная драка вскоре переросла в уличные бои. Вообще-то в этом тоже не было ничего необычного. Но в течение двух последующих дней толпа горожан громила студенческие квартиры и убивала студентов. В результате в лужах крови остались лежать шестьдесят три убитых. Король приговорил город к штрафу, который отныне тот должен был выплачиваться по частям на протяжении пятисот лет.
        С тех пор каждый год в день Св. Схоластики бургомистр Оксфорда в сопровождении шестидесяти двух горожан совершал свой «путь в Каноссу». После поминальной мессы в церкви Св. Девы Марии представители города передавали вице-канцлеру университета надлежащую часть выплаты – по одному серебряному пенни за каждого убитого студента. Лишь в 1825 году символический покаянный долг был наконец зачтен. Демонстративное примирение состоялось 10 февраля 1955 года: бургомистр стал почетным доктором университета, а вице-канцлер последнего – почетным гражданином города.
        Нет сомнений, что горожане с самого начала невзлюбили «мантии» за их привилегии. Хартия 1214 года гарантировала университетским права, которых не было у горожан. Преподаватели – в те времена исключительно из духовенства – подлежали не гражданскому суду, а церковному. Его осуществлял сам канцлер, cancellarius scolarium Oxonie, высший университетский авторитет, причем не только в вопросах студенческой дисциплины. Благодаря Суду канцлера в Средние века университет приобрел юридическую власть, которая могла стоить кое-кому головы. Так, в xviii веке служащего одного из колледжей приговорили к смерти только за то, что он украл вино из Брасенос-колледжа. Контроль качества товаров, право лицензировать театральные постановки на тридцать километров вокруг – долгое время оставались университетскими привилегиями.
        А собственная судебная власть, Суд вице-канцлера официально прекратила существование лишь в 1977 году.
        Оксфордский университет, как и Кембриджский, был насквозь пропитан монастырским духом. Средневековая ученость выросла на этой почве, но церковные и монашеские корни колледжей сохранились лишь во внешних проявлениях, таких как черные мантии, латинские титулы и ритуалы и названия колледжей: Jesus (колледж Иисуса), Trinity (колледж Троицы), All Souls (колледж Всех Святых) и Corpus Christi (колледж Тела Христова). Краеугольный камень Магдален-колледжа был заложен в алтарь его часовни – незыблемый символ далекого прошлого.
        В те дни, когда в старейших университетах Италии процветали медицина и юриспруденция, в Оксфорде ведущую роль играла doctrina sacra (священная доктрина) – Школа богословия, теологический факультет. Не зря Джон Уиклиф назвал Оксфорд виноградником Господним. Джон Уиклиф, теолог и критик Церкви, поначалу сам преподавал в Оксфорде, пока в 1381 году ему это не было запрещено. Благодаря его переводу Библии на английский язык Слово Божие стало доступно каждому, что в те времена казалось ересью. Только среди епископов Кентерберийских xiv века было шесть выпускников Мертон-колледжа. Нынешний глава Англиканской церкви Роуэн Уильямс также защищал диссертацию и преподавал в Оксфорде. Число оксфордских колледжей, основанных епископами, гораздо больше, чем в Кембридже; как и количество епископов и деканов, окончивших именно этот университет. Впрочем, из теологических семинаров выходили и влиятельные политики. Королевская власть нередко выбирала себе министров и канцлеров из верхушки духовенства. Оксфорд, питомник блестящих церковных и государственных деятелей, постепенно превратился в национальный институт, чья история, словно зеркало, отражала историю страны.
        К началу xvi века в Оксфорде было около трех тысяч жителей. В эпоху Ренессанса небольшой по-прежнему город превратился в центр интеллектуальной жизни, став вровень с университетами Парижа, Падуи, Саламанки. Новый дух ощутил гуманист Эразм Роттердамский, посетивший Оксфорд в 1499 году. Он прожил в городе три месяца, наслаждаясь диспутами и праздниками; ученого раздражали лишь «недоброжелательство в столь многих людях» и академическая надменность – старейшие оксфордские пороки. Позднее Эразм осел в Кембридже, хотя, как полагают в Оксфорде, всегда отдавал предпочтение последнему.
        Гуманистические идеалы воспитания человека высвободили колледжи из-под влияния Церкви, начиная с библиотек и заканчивая курсами изучаемых наук. На смену средневековым богословским дисциплинам – divinities – пришли гуманитарные – humanities; вместо схоластического канона предпочтение отдавалось лингвистическому, литературному образованию, основанному на изучении античной литературы. Возник факультет Litterae Humaniores, и набор классических дисциплин, вынесенных им на экзамены, получил в Оксфорде название the Greats (Великие). Классические филология и история стали прерогативой университета, греческий и латынь для нескольких поколений студентов оставались идеальными языками, позволявшими добиваться успеха в Африке, в Индии и в остальном мире. Те, кто разобрался в устройстве Римской империи, считались способными управлять Британской империей.
        Реформацию Оксфорд воспринял в штыки. Приорат Св. Фридесвиды, аббатства Осни, Годстоу, Рьюли со времен Средневековья окружили город венком монастырей, чьи лучшие жемчужины ныне обращены в прах. Когда протестантские реформаторы распустили колледжи и собрались громить их имущество, Генрих VIII отказал им в поддержке: «Уверяю вас, господа, ни одна из английских земель не разме щена лучше той, что отдана нашим университетам, ибо их нынешнее содержание будет разумно управлять нашим государством, когда мы сами умрем и будем гнить в могилах». Так что, хотя ордена и лишились своих колледжей, сами колледжи не прекратили существование: Глостер-холл вошел в Вустер-колледж, Дарем – в Тринити-колледж.
        Самый большой из всех, к тому времени еще не достроенный колледж кардинала Уолси, после падения кардинала был заново основан королем, расширен и превращен в Крайст-Черч-колледж, с 1546 года ставший центром нового Оксфордского епископата. Основав также Тринити-колледж в Кембридже, Генрих VIII продемонстрировал, сколь важна для него коллегиальная система обоих университетов. Помимо всего прочего, «свои» теологи призваны были помочь королю возвести Англиканскую церковь в ранг государственной. Впоследствии, когда на трон взошла старшая дочь Генриха Мария и пожелала вернуть в страну католицизм, оксфордские теологи сыграли в этом ведущую, хотя и не самую похвальную роль.
        В 1555 году двух сторонников Реформации перевезли из Тауэра в Оксфорд. Именно здесь, а не в Лондоне, епископы Хью Латимер и Николас Ридли предстали перед ортодоксальным университетским церковным судом. Диспут проходил в Школе богословия и представлял собой классический показательный процесс со смертной казнью через сожжение на костре напротив Баллиол-колледжа. Последние слова Латимера вошли в сокровищницу героических цитат Реформации: «Возрадуйся, магистер Ридли, и будь мужчиной. Сегодня мы возожжем свечу, которую никогда уже не погасят». Латимер умер быстро. Порох, прикрученный к его шее, скоро взорвался, в то время как костер Ридли никак не хотел разгораться («Я несгораемый!). Примерно через полгода Мария, все такая же ревностная католичка, как и прежде, отправила в Оксфорд на костер и архиепископа Кентерберийского Томаса Кранмера.
        Не менее решительно, хотя и более умеренно, чем ее сводная сестра, университетскую политику проводила Елизавета I. Отныне и на долгое время Оксфорд и Кембридж получили монополию на англиканское образование. Но их сила обернулась слабостью: католикам, иудеям, квакерам, баптистам, атеистам и нонконформистам всех мастей вплоть до xix века было запрещено учиться в этих университетах. Каждый студент вынужден был приносить клятву на «Тридцати девяти статьях», собрании догматов Англиканской церкви от 1571 года: в Оксфорде – уже в самый момент приема, а в Кембридже – перед выпускным экзаменом. Лишь в 1854 году эта весьма сомнительная «проверка совести» была отменена. Однако вплоть до 1871 года инакомыслящие снимались с профессорских должностей и исключались практически из всех академических учреждений.
        Старый конфликт между town и gown достиг причудливой кульминации во время гражданской войны. Университет поддерживал короля, город – парламент. На протяжении четырех лет Оксфорд оставался столицей английских роялистов. Осенью 1642 года изгнанный из Лондона Карл I вместе со свитой и армией отправился в свою академическую резиденцию. Король реквизировал несколько колледжей и переплавил их серебро на военные нужды. Нью-колледж превратился в пороховой склад, в университетских парках расположилась артиллерия. Раз в неделю студенты и преподаватели выходили рыть окопы. Карл обосновался в Крайст-Черч-колледже, королева Генриетта-Мария – в Мертон-колледже. Между ними находилась территория Корпус-Кристи. Чтобы облегчить внутренние передвижения королевских особ, в Садовой стене пробили проход. Деревянная дверь, названная Воротами короля Карла, с тех пор более никогда не открывалась, как заверил меня садовник Корпус-Кристи-колледжа Дэвид Лик, отнюдь не разделявший роялистских убеждений.
        24 июня 1646 года Оксфорд был взят парламентскими войсками. Король, переодетый слугой, наклеив бороду, покинул город еще в апреле. А через два года после казни Карла I канцлером университета был избран Оливер Кромвель. Оксфорд вновь оказался home of lost causes, поставил не на ту лошадь, ибо монархия вернулась. Как и его отец, Карл II, приезжая в Оксфорд, располагался в Крайст-Черч-колледже, прогуливал в университетском парке своих спаниелей, а в Мертон-колледже разместил любовницу леди Каслмейн. То, что в 1665 году она родила в упомянутом колледже сына, можно отнести к обстоятельствам скорее непредвиденным, однако заведомо менее прискорбным, чем тогдашняя чума, только в Лондоне унесшая жизни семидесяти тысяч человек. В Оксфорде, запасной резиденции короля, дважды заседал английский парламент, в том числе и в 1681 году – в последний раз за пределами Вестминстера.
        Из всех королевских династий именно Стюарты в наибольшей степени ощущали свою связь с Оксфордом. Во время их правления, в 1687 году, состоялся «показательный поединок» между короной и университетом. В нарушение документально подтвержденной автономии колледжей король Яков II назначил ректором Магдален-колледжа католика с намерением подчинить Оксфорд влиянию Рима и вернуть Англию на путь истинной веры. Однако он так и не сумел ни запугать членов колледжа, ни убедить их разделить его убеждения. Даже после роспуска они игнорировали навязанного кандидата. Напрасно король приезжал в Оксфорд. За два месяца до собственного падения он сдался. В Магдален-колледже устроили праздничные торжества и зазвонили в колокола. С тех пор каждый год 25 октября члены конгрегации колледжа совместным обедом в ресторане отмечают победу своих предшественников в этом противостоянии.
        С самого начала университет искал защиты у короны. Ориел-колледж стал первым формально возглавляемым коро левской особой – Эдуардом II. Той же цели служили и Regius Professorschips – кафедры, основанные монархами, – неизменно отстаиваемые Оксфордом. Но даже и в обмен на близость к власти университет не собирался отдавать автономию. Елизавета I посещала свой «дорогой Оксфорд» дважды, Яков I именовал его «священным храмом Мнемозины», матери всех муз, и только королева Виктория не любила эту «старую монастырскую глушь». Тем не менее старшего сына, принца Эдуарда, она отправила учиться в Крайст-Черч-колледж. Эдуард счел Оксфорд скучным и предпочел Кембридж. А принц Уильям, старший сын нынешнего принца Чарлза, не остановил выбор ни на одном из этих университетов: он учился в колледже Сент-Эндрюс в Шотландии.
        С давних пор у монархов считалось хорошим тоном – и не только внутри английской королевской фамилии – подпитывать своих отпрысков духом оксбриджской учености. Король Норвегии Олаф V послал дочь в Леди-Маргарет-холл, а сына в Баллиол-колледж, который когда-то оканчивал сам. Первым членом японского императорского дома, воспитывавшимся за пределами своей страны, стал наследный принц Нарухито. В 1988 году он получил в Мертон-колледже степень магистра истории, защитив работу о роли Темзы как транспортной артерии в английской истории XVIII века. Там же учились его жена Масако и его брат Акисино. Теперь свидетельство об окончании Оксфорда для японской элиты имеет не меньшую притягательность, чем платье Вивьен Вествуд (в стиле панк) в мире моды.
        Сегодня, как и два века назад, одна из самых распространенных претензий к Оксфорду от его жителей и гостей: «Какое движение! Что за шум!» «Центр Оксфорда – настоящий ад. По сравнению с Нью-Йорком в нем раз в пять больше народу, а грохот от транспорта сильнее в шесть раз» (У. Х. Оден). До рога до Лондона занимала два дня, пока скоростные кареты типа «Летающая машина Бью» к 1669 году не научились проходить девяносто километров за день. По причине чересчур оживленного движения экипажей в конце xviii века были срыты последние городские ворота. Сотня почтовых экипажей в день – ну и суматоха!
        Более тонкие формы прогресса происходили опять-таки из колледжей. Как-то раз в 1637 году по Баллиол-колледжу распространился совершенно новый, какой-то чужой удивительный запах: аромат кофе! Студент из Греции Натаниэль Конопиос «был первым, кого мне довелось видеть пьющим кофе», – записал в дневнике его однокашник Джон Ивлин.
        Первое в Англии кофейное заведение открылось в Оксфорде в 1651 году: оно называлось «Ангел» и располагалось на Хай-стрит, примерно там, где ныне находится «Гранд кафе». Совсем рядом, в «Тильярде», юный Кристофер Рен попивал кофе, полистывая лондонские газеты или беседуя с друзьями по Химическому клубу, будущими горячими головами Королевского общества. Вторая половина xvii века в Оксфорде была не только эпохой coffee houses (кофейни), называемых также penny universities (однопенсовые университеты), ибо чашка кофе стоила там пенни, но и периодом академического расцвета, временем великих философов, таких как Джон Локк, и физиков, таких как Роберт Хук. Правда, примерно тогда же началось постепенное перерождение колледжей в сплавы джентльменских квартир с клубами.
        Богатые отпрыски общественной верхушки, валом повалившие в Оксфорд (и Кембридж) после Реставрации, перекраивали тамошний образ жизни под себя. Попойки, дуэли, девицы – вот в каких дисциплинах пробовали теперь силы молодые люди, а вовсе не в греческом и древнееврейском, как прежде.
        В общей сложности четырнадцать месяцев пробыл студентом Магдален-колледжа историк Эдвард Гиббон в 1752–1753 годах, написавший об этом: «Самое бесполезное и бездарное время в моей жизни», ибо профессора, как правило, «только делали вид, что чему-то учат», а то немногое, чему они действительно учили, отдавало клерикализмом и реакционерством. Гиббону пришлось оставить университет, когда стало известно, что он католик. Всего год проучился в Оксфорде и знаменитый лексикограф доктор Самюэль Джонсон. Как пишет его друг Джеймс Босуэлл, Джонсон оставил университет, «задавленный бедностью» – ему ни на что не хватало денег. Бедный Джонсон – умнейшая голова в изношенных башмаках.
        В xviii веке университет представлял собой классовое общество в миниатюре. В иерархию входили также и малоимущие студенты, которые оплачивали учебу, выполняя обязанности servitors (сервиторов), то есть прислуживая богатым gentlemen commoners (джентльменам, не нуждавшимся в стипендии и самостоятельно оплачивавшим все расходы) в привилегированных клубах, для которых Крайст-Черч-колледж уже к 1600 году построил специальные апартаменты.
        В подобную атмосферу не вписывались братья Уэсли и их друзья. Начиная с 1729 года они собирались в Линкольн-колледже, где Джон Уэсли в ту пору был членом конгрегации, а его брат Чарлз – студентом. Вместе они читали классиков, по воскресеньям – Библию, посещали заключенных в тюрьме, больных, выполняли другую общественную работу. Соученики именовали их Священным клубом, Библейской молью или – из-за особой методичности, с которой они следовали в жизни своим убеждениям, – методистами. Из этих насмешливых названий именно последнее стало впоследствии общеизвестным.
        Оксфорд всегда был городом мыслителей и искателей, великих сомневающихся и фантастических реформаторов начиная от Джона Уиклифа в xiv веке и на многие столетия вперед. Те, кто 14 июля 1833 года побывал в церкви Св. Девы Марии на Ассизской проповеди, могли гордиться тем, что присутствовали при зарождении Оксфордского движения.
        Проповедовал Джон Кибл, профессор поэзии; и прежде всего он сетовал на отступление нации от истинной веры. Повод: угнетение некоторых ирландских епархий; настоящая проблема: независимость Церкви от государства, обращение к истокам католицизма. Радикальные идеи, в которых выкристаллизовалось одно из главных противоречий эпохи, вскоре вышли за пределы Оксфорда, всколыхнув в последующие годы всю нацию, и оказали огромное влияние на культурную жизнь страны.
        Оксфордское движение зародилось, как говорят, в гостиной Ориел-колледжа. Именно там встречались и вели беседы три дона, позднее возглавившие движение: Джон Кибл, впоследствии священник, автор популярных гимнов; Эдвард Пьюзи, преподаватель древнееврейского, каноник собора Крайст-Черч, и Джон Генри Ньюмен, викарий церкви Св. Девы Марии. Свои идеи и связанные с ними реформы они пропагандировали в проповедях и трактатах – общим числом тридцать девять, – опубликованных в The Times: они призывали вернуться к учению Отцов Церкви, старой форме литургии, священным мистериям; заботиться о бедных в городах, причем не только об их душах. Это была попытка найти срединный путь между римской и англиканской версиями христианства, создать новую англо-католическую веру.
        Символической фигурой Оксфордского движения стал Джон Ньюмен. Во время его проповедей церковь Св. Девы Марии заполнялась до отказа. Эти проповеди раскололи Оксфорд.
        «Кто был в силах противиться очарованию духовных видений, в тусклом свете дня скользивших по приделам церкви Св. Марии, поднимавшихся вверх, к кафедре, чтобы затем из подлинного восторга голосов обрушиться в молчание слов и мыслей, которые сами являются религиозной музыкой – утонченно, благозвучно, печально?» – так впоследствии описывал Мэттью Арнольд, тогдашний студент, впечатления от проповедей Джона Ньюмена. «Ньюманьяки» во всем подражали своему идолу: и в речи, и в образе жизни. Постились, как он, со страстью курили сигары, чем пробуждали особый гнев противников.
        В 1845 году Ньюмен принял католицизм, шокировав даже своих учеников, и покинул Оксфорд. Несколько десятилетий спустя его портрет написал прерафаэлит Джон Эверетт Милле: бледная, аскетичная, харизматическая фигура в ярко-красной кардинальской мантии.
        Кибл-колледж, Пьюзи-хаус: в родном городе Оксфордское движение оставило более заметный след, чем где-либо еще, несмотря даже на то, что протестный импульс его давно уже выхолощен англиканским истеблишментом. Остались пропахшие фимиамом высшие церковные чины в церкви Св. Марии-Магдалины да традиционные литургии Высокой Церкви, приближенного к католицизму варианта англиканской веры. На берегу канала в городском квартале Иерихон ныне стоит бывший флагманский корабль Оксфордского движения – церковь Св. Варнавы с позолоченной апсидой, построенная в неоромантическом, неовизантийском стиле. На известной карикатуре xix века церковь эта изображалась в виде вокзала викторианской эпохи с вывеской: «Св. Варнава, пересадка на Рим!»
        Антипапские настроения имели в Оксфорде долгую традицию. Католиков издавна воспринимали как пятую колонну, считали шпионами Франции и Испании, с которыми враждовала Британская империя. Католицизм в политике считался смертным грехом. И вдруг такое: возникло движение, в русле которого число католиков в Англии увеличилось более чем вдвое между 1840 и 1850 годом и достигло восьмисот сорока шести тысяч человек.
        Из Оксфорда вышли многие новообращенные: известные писатели – Грэм Грин и Ивлин Во, а также иезуит, автор экстатической лирики Дж. М. Хопкинс и апологет англо-католицизма К. С. Льюис – кстати, среди поклонников его «Хроник Нарнии» числится и Папа Римский Иоанн Павел II. Первым со времен Реформации католиком, которого избрали полноправным членом конгрегации колледжа, стал ректор Баллиол-колледжа (где в 1920-е учился Грэм Грин) Слиггер Уркхарт – один из тех легендарных донов, чей предполагаемый порок приводит друга Лестера Грина из романа Ивлина Во в столь возбужденное состояние, что, став среди ночи во дворе колледжа, тот громко орет: «Декан Баллиола спит с мужчинами!» В романе Во «Возвращение в Брайдсхед» Джаспер дает кузену Чарлзу актуальный, типично оксфордский совет: «Остерегайся англо-католиков, все они содомиты, к тому же говорят с противным акцентом».
        Лишь в 1854 году католики, иудеи и прочие нонконформисты получили официальное разрешение учиться и работать в университете. Отмена присяги на тридцати девяти догматах Англиканской церкви не в последнюю очередь явилась результатом Оксфордского движения.
        Но движение настигло Оксфорд с другой стороны – со стороны железной дороги, хотя и с опозданием, как это часто бывает в Англии. До 1844 года университетские доны категорически отвергали идею ее постройки. Почтовые экипажи тогда доезжали до Лондона за шесть часов – к чему давать студентам возможность добираться до соблазнов столицы еще быстрее?
        Университет жестко противостоял предложению железнодорожной компании Great Western Railway разместить в Оксфорде вагоностроительный завод. В 1865 году предложение принял Суиндон. Сначала казалось, что в городе «грезящих шпилей» у индустриальной революции нет шансов. Правда, в 1790 году здесь, как и повсюду в Англии, все-таки прорыли канал. Связь с Ковентри и угольными месторождениями графств центральной Англии внесла весомый вклад в экономическое развитие города, несмотря на сопротивление университетских донов. Тем не менее первый опыт сотрудничества между town и gown с того самого несчастливого дня Св. Схоластики состоялся.
        Основу оксфордского богатства в Средние века в основном обеспечивали суконщики. Когда они перекочевали в сельскую местность, от утраты промысла выиграли разве что колледжи, которые смогли купить лучшие земельные участки в центре города. К середине xix века университету принадлежало уже свыше тридцати гектаров земель, более половины старого города. Горожане ютились в узких улочках за Хай-стрит или в нездоровых предместьях. Неоднократно там вспыхивали эпидемии холеры, даже в трущобах квартала Сент-Эббе, в центре которого стоит собор Крайст-Черч. Между 1801 и 1851 годом население города удвоилось и достигло двадцати пяти тысяч человек. Правда, в рабочих кварталах царила бедность. В Оксфорде xix века упоминания достойна лишь одна отрасль промышленного производства – книгопечатание. И самым крупным работодателем (семьсот пятьдесят рабочих мест) выступает университетская типография.
        Название Oxford University Press отражает блеск своего владельца и носит его герб: между тремя коронами раскрытая книга с семью печатями и девизом «Господь – свет мой». То, что со Словом Божиим творятся благие дела, было известно еще архиепископу Лауду. В 1636 году он закрепил за своим университетом монопольное право на распространение Библии в «авторизованной редакции» и особую королевскую привилегию – возможность печатать «книги всех мастей». В xix веке Библии и молитвенники были бестселлерами: их тоннами отправляли на кораблях в Америку и в самые глухие уголки Британской империи. Потом пошли школьные учебники, антологии, энциклопедии, лексиконы, ну и, конечно, легендарный «Оксфордский словарь английского языка». Оксфордские книги превратились в бренд, а Oxford University Press – в самое большое университетское издательство в мире.
        Но как обстояло дело с условиями труда печатников? В 1830 году издательство вместе с типографией переехало в роскошное здание в предместье Иерихон. Наряду с профессиональными рабочими в типографии работали сотни детей – запреты, действовавшие на фабриках, на нее не распространялись. Мальчики-наборщики, едва достигшие десятилетнего возраста, работали по двенадцать часов в сутки за пять шиллингов в неделю, а некоторые и за половину этой суммы. Их называли наборными дьяволятами. В шестнадцать лет их увольняли, чтобы не платить полную зарплату. Впрочем, в других типографиях викторианской эпохи дела обстояли не лучше. А сейчас? Оксфордские книги печатаются по всему миру, но только не в Оксфорде: в 1989 году университет закрыл типографию по причине неконкурентоспособности.
        С тех пор как писатель Уильям Кобетт, посетивший Оксфорд в 1829 году, с презрением отвернулся от колледжей – от «трутней, которых там содержат, и пчел, которых выпускают», – то есть с начала 1830-х, критика академических «башен из слоновой кости» лишь усилилась. Университетская реформа 1854 года модернизировала систему управления и график занятий. В учебный план были включены естественные науки, расширились возможности поступления для неимущих. Двадцать пять лет спустя в Оксфорде появились первые студентки. В 1877 году были сняты еще некоторые ограничения, в том числе запрет на брак для членов конгрегации колледжей. Только тогда в Оксфорде закончилось Средневековье.
        К 1900 году население города достигло почти пятидесяти тысяч человек, намного превзойдя по численности университет. В последнем насчитывалось около двух тысяч пятисот студентов, и все они ездили на велосипедах. Из этого увлечения вырос старейший из существующих ныне союзов – Университетский клуб велосипедистов, основанный в 1877 году. Самая высокая в Англии плотность велосипедистов достигается во вполне определенной точке Оксфорда: на перекрестке возле таверны King’s Arms в конце Брод-стрит. Только в Ханое велосипедистов на улицах больше, чем в Оксфорде. Количество велосипедистов не ускользнуло от внимания и некоего смышленого горожанина, который уже в четырнадцать лет начал ремонтировать студентам велосипеды, в 1901 году открыл собственный велосипедный магазин на Хай-стрит, а впоследствии стал одним из самых успешных автопроизводителей. Это был Уильям Ричард Моррис, лорд Наффилд. В доме № 21 по Лонгуолл-стрит, напротив Оленьего парка Магдален-колледжа, до сих пор находится старый гараж Морриса, материнская ячейка торговой марки MG.
        В 1913 году первый «Моррис» въехал в Оксфорд с завода, расположенного в городском предместье Каули. Это был маленький, недорогой и невероятно популярный «Моррис» со вздернутым носом. Вскоре с конвейра сходили уже более ста тысяч автомобилей в год.
        Другой Уильям Моррис, «увенчанный цветами», после учебы в Оксфорде проповедовал союз искусств, ремесел и социализма, в то время как его тезка впервые обеспечил в городе полную занятость и хорошие зарплаты.
        В 1936 году предприятие Морриса стало самым большим автомобильным заводом в мире, за исключением разве что американских. После 1945 года из Оксфорда вышли еще две успешные модели: «Моррис-майнор», ставший в Англии символом послевоенных лет, и «Остин-мини», на котором в «свингующие шестидесятые» ездили абсолютно все – от Твигги до лорда Сноудона. Тогда, в пору расцвета, на автомобильном и сталелитейном заводах в Каули работали почти тридцать тысяч человек. А в 1994 году, когда заводы купила компания BMW, после многочисленных слияний там оставалось всего несколько тысяч работников. А ведь модель, построенная на базе «Остина-мини» – английский автомобильный бестселлер в Японии, – и поныне сходит с конвейера в Каули.
        В годы бума «Моррисов» рядом с town и gown вырос и третий Оксфорд – мотополис, как назвал его Джон Бетджемен. В ту пору город Оксфорд стал латинским кварталом Каули, а университет – придатком индустриального города. Это был «мир внутри мира», как вспоминает тогдашний студент Стивен Спендер: «Единственной частью города, где университет оставался Оксфордом, был весьма ограниченный мирок колледжей, церквей, конференц-залов и старых зданий, вкрапленных в красно-кирпичное море индустриального Оксфорда, по которому, подобно кораблям Нового времени возле островов Греции, скользили грузовые и легковые автомобили».
        За тридцать лет население города удвоилось, достигнув в 1939 году ста тысяч человек – в первую очередь за счет приезжих из Уэльса и центральных графств. Университет тоже расширился: число студентов выросло с тысячи трехсот в 1850 году до четырех тысяч шестисот в 1931 году, а к концу xx века вновь утроилось. Все больше выпускников государственных школ, студентов-естественников, магистров, бакалавров и девушек вносили свою лепту в общий рост.
        В октябре 1934 года молодой философ из Франкфурта предпринял героическую попытку «мыслить противоречивыми категориями» в среде крутых парней из Мертон-колледжа: это был Теодор Визенгрунд Адорно, как он тогда себя называл, изгнанный из Германии национал-социалистами. Среди эмигрантов, нашедших пристанище в Оксфорде в это время, были также австрийский физик, лауреат Нобелевской премии Эрвин Шрёдингер, его коллега из Берлина Николас Курти, ставший впоследствии ведущим физиком-экспериментатором Кларендонской лаборатории во время работы над британской атомной бомбой. Из Гейдельберга приехал историк философии Раймонд Клибански, из Вены – историк искусств Отто Пехт и ученик Шёнберга Эгон Веллеш, преподаватель византийской музыки в Линкольн-колледже, из Гамбурга прибыл Эрнст Кассирер, из Фрайбурга – Эдуард Френкель, первый за всю историю Оксфорда иностранец на кафедре классической филологии. Не зря после массового исхода ученых из Германии и Австрии Оксфорд прозвали «лучшим немецким университетом в Европе». Лирику и эссеисту Михаэлю Гамбургеру, приехавшему сюда ребенком со своей еврейской семьей в 1933 году, пришлось провести в Крайст-Черч-колледже «годы на пыточной скамье», прежде чем, переведя на английский Гёльдерлина, Целана, Грасса и других, он стал одним из самых ярких пропагандистов немецкой литературы в Англии. И Бодлианская библиотека, ныне располагающая значительной частью архивов Феликса Мендельсона-Бартольди, обязана этим немецкому эмигранту – члену конгрегации Баллиол-колледжа Альбрехту Мендельсону Бартольди, потомку композитора.
        Сегодня в Оксфорде насчитывается сорок колледжей. Не удивительно, что, если верить старой шутке, американские туристы на улицах нередко спрашивают прохожих: «Где же университет?» Под сенью университета выросло множество самых разных школ – как подготовительных, так и высших, – вдобавок политехникум и секретарский колледж, прозванный студентами seccies, десятки языковых школ, летних школ, академий, частных колледжей – и все они отмечены товарным знаком Оксфорда. Кроме того, есть crammers (репетиторы), подготовительные курсы, институты вроде Tutorial Establishment Эдварда Грина, где аспирантов других университетов за баснословные деньги подтягивают до оксфордского уровня. С тех пор как в автомобильной промышленности наступил спад, образовательная индустрия обеспечивает самую большую статью доходов в экономике города наряду с туризмом. В этой топ-отрасли заняты более ста тысяч человек.
        Оксфорд – город книг, самый крупный после Лондона издательский центр в Великобритании. К традиционным столпам экономики принадлежат и оксфордские больницы – узкоспециализированные, как и колледжи. А также фирмы высоких технологий и растущий сектор предприятий сферы обслуживания, в котором сегодня зарабатывают на жизнь более трех четвертей всех работающих в Оксфорде.
        Между двухэтажными туристическими автобусами (теперь наконец изъятыми с запертых безнадежными пробками улиц) летом 1996 года я впервые увидел велорикшу, новое предложение предприимчивых студентов. В том же году город впервые пригласил отдельного менеджера по туризму. Раньше существовало лишь Бюро обслуживания туристов, не проводившее никакого маркетинга («никогда этого не хотели, никогда в этом не нуждались»). А ведь в год Оксфорд посещают около пяти миллионов человек, из них почти половина приезжают на один день из близлежащих городов: от Лондона до Стратфорда-на-Эйвоне. Наряду с Венецией, Флоренцией, Зальцбургом, Брюгге и Экс-ан-Провансом Оксфорд входит в шестерку хронически переполненных культурных столиц Европы. Дай только волю ЮНЕСКО, и в пиковый сезон нам дозволялось бы посещать Оксфорд лишь по входным билетам на строго ограниченное время, как музей Вермеера и некоторые особенно популярные выставки.
        Вдали от колледжей и туристов лежит совсем иной Оксфорд: бетонные пустыни новостроек в Бартоне и Блэкбердлейз, окраинных районах, где обитают малоимущие – безработные, матери-одиночки, пенсионеры, этнические меньшинства. Правда, даже в процветающем старом городе «все потерявшие и потерянные» не редкость. «Такое впечатление, что бродяг в городе почти столько же, сколько студентов, и одни составляют главный фактор роста числа других», – написал Хавьер Мариас в романе «Все души». В Оксфорде, одном из самых богатых городов Англии, на каждого горожанина приходится самое большое (за пределами Лондона) количество бездомных – drifters, living rough (бродяг, живущих без удобств), – не имеющих крыши над головой и выброшенных на обочину. Кажется, что город как магнит притягивает их еще со времен Средневековья, когда бродяги и странствующие работники могли рассчитывать на подаяние и ночевку в местечке, где так много монахов и филантропов, – милосердная традиция, ныне всячески искореняемая организациями вроде Ночного приюта или Киренейской общины.
        Оксфорд называли бродяжьей столицей Британии, меккой для собирателей пожертвований. Здешние жители тем легче вовлекаются в благое начинание, чем безнадежнее оно выглядит, словно пытаясь оправдать репутацию home of lost causes. 5 октября 1942 года группа горожан собралась в старой библиотеке церкви Св. Девы Марии, чтобы организовать помощь голодающим в охваченных войной областях, особенно в Греции. В этой инициативе, исходившей от некоей квакерши, приняли участие представители как town, так и gown. Тогда существовало множество организаций подобного рода, но название лишь одной из них – Oxford Commitee for Famine Relief (Оксфордский комитет помощи голодающим), сокращенно Oxfam – стало нарицательным. Более тридцати тысяч сотрудников-добровольцев, почти девятьсот магазинов секонд-хэнд по всей Британии, сегодня Oxfam – самая значительная английская организации помощи странам третьего мира. И самая богатая, с годовым оборотом около ста пятидесяти миллионов евро.
        В 1990-е среди оксфордских бездомных впервые появились местные жители. Недостаток жилья здесь ощущается сильнее, чем в аналогичных районах Лондона. Целые кварталы в центре принадлежат колледжам, которые сдают квартиры студентам. Соответственно квартир остается мало, и они очень дороги. В очереди на социальное жилье по умеренным ценам стоят почти пять тысяч семей. Значительная часть их обитает во временных бараках или фургончиках на окраинах города. Те, кто может себе это позволить, переезжают в северный Оксфорд, Олд-Хедингтон, Камнор-хилл. Даже скромные дома в некогда рабочем квартале Иерихон давно престижны и дороги. Все еще относительно дешевы восточный Оксфорд и Каули, Ботли и Осни.
        А как же старый конфликт между town и gown? С 1604 года университет получил право независимо от города посылать в парламент одного представителя, избранного выпускниками, независимо от их нынешнего места проживания. Эта академическая привилегия, которую Яков I даровал также Кембриджу, была отменена лишь в 1945 году правительством лейбористов. В 1974 году парламент наконец лишил университет представительства в городском Совете. И обитатели университета превратились в обычных горожан. Вместо уличных боев происходит периодический обмен взаимными жалобами и время от времени – небольшие потасовки.
        Недостаток жилья, преступность, социальные проблемы в Оксфорде ничуть не меньше, чем в других больших городах Британии, просто они менее заметны, особенно для туристов. Между донами Олл-Соулз-колледжа и пакистанцами из Каули, между Баллиол-колледжем и Блэкберд-лейз лежит пропасть. Оксфорд – город заграждений и рвов: между town и gown, университетом и политехникумом, между разными кварталами, даже между колледжами и научными школами. На этих противоречиях строится жизнь, и, кажется, ни о чем не печется город с таким упорством, как об этих самых противоречиях, словно их проще всего вытерпеть (если не разрешить) с помощью иронии, юмора и той восторженной языковой эксцентрики, которая и позволяет Алисе выдержать все испытания в Стране чудес.

    Литературный Оксфорд: от Джеффри Чосера до Хавьера Мариаса

        В Оксфорде – прорва ученых, Грамотный это народ. Но кто самый мудрый на свете? Конечно же, мистер Тоуд.
    Кеннет Грэм. «Ветер в ивах» (1908)

        Первый студент Оксфорда в английской литературе – соблазнитель. Он поет, играет на лютне, душится дорогими ароматами валерианы и лакрицы. О его учебе мы знаем немного, зато куда больше – о его любовных похождениях. В «Рассказе мельника» Джеффри Чосер излагает историю «утонченного Николаса», который снимает комнату у плотника и соблазняет его молодую жену Алисон. Причем соблазняет весьма мило и умно, демонстрируя преимущества оксфордского образования: «На что школяр годится, коль плотника надуть не изловчится?». Душка Николас – прототип многих пройдох из академической среды. Столетия спустя, уже в дни Брайдсхеда, подобный ему парень выходит из своего колледжа с игрушечным медведем под мышкой.
        В «Кентерберийских рассказах» Чосер выводит также образ благородного, действительно ученого оксфордского героя. Меланхоличного, со впалыми щеками, застенчивого, более приверженного Аристотелю, чем «дорогому платью» школяра, который с удовольствием учится, но с еще большим удовольствием поучает других и, несмотря на всю свою ученость, остается «бедным как церковная мышь». Так и уезжает он прочь – первый оксфордский дон – на тощей кляче («не конь под ним, а щипаная галка»), – чтобы потом, гораздо позднее, появиться вновь на «Моррисе-майноре» и стать звездой в образе теледона.
        Начиная с историй Чосера xiv века Оксфорд прочно вошел в число мест, которые наряду с реальным измерением имеют и весьма обширное вымышленное измерение, например, как Венеция или Атлантида. Эти города – их жителей, их дома, вплоть до запахов и самых странных идей, – можно узнать, не побывав в них ни разу. Оксфорд – место скорее для размышлений, чем для экскурсий, для читателей, чем для туристов. Ни о каком другом английском городе, за исключением разве что Лондона, ни об одном университете мира не написано столько, сколько на протяжении шестисот лет написано об Оксфорде: рассказы, эссе, стихи, мемуары, путеводители, дневники, антологии, биографии и романы, сотни романов. Оксфорд – это вымысел, а одноименный город – лишь предместье придуманного.
        У оксфордского литературного мифа множество граней, но у истоков его стоят в первую очередь двое – Уильям Кэмден и Мэттью Арнольд – историк елизаветинской эпохи и викторианский поэт. В своей «Британии» (1586) гуманист и патриот Уильям Кэмден восхваляет Оксфорд в самых высоких выражениях: «Наши благороднейшие Афины, обитель английских муз… сама душа нации». Никогда прежде Оксфордский университет не проводил более удачной маркетинговой кампании, чем сие академическое самохвальство. По словам Кэмдена, выпускника Крайст-Черч-колледжа, Оксфорд – «знаменитейший источник учености и мудрости», откуда распространяются «по всему королевству религия, наука и образ жизни, ориентированный на прекрасное».
        А теперь почитайте «Краткие жизнеописания» сэра Джона Обри – подлинное наслаждение для любого читателя, – и вы узнаете, как в действительности обстояли дела в Оксфордском университете xvii века. Обри провел в Тринити-колледже «счастливейшее время своей жизни», где познакомился со многими героями, которых описал в неподражаемой манере: с достойными преподавателями и с их любимыми занятиями, такими как пьянство, азартные игры, девицы и даже пешие походы на девяносто три километра до Лондона и обратно, чтобы выиграть пари.
        Оксфорд, обитель муз, олимп образования! Даже в периоды академической засухи литературный топос Кэмдена в разных вариациях оставался лейтмотивом английской элиты до тех пор, пока Джон Рёскин и викторианцы в самом деле не поверили, что Оксфорд является центром ученого мира. Эхо доносилось даже из Кембриджа, от Сэмюэля Пеписа и его часто цитируемой хвалы («место утонченного величия») до Джона Драйдена. Одно из самых красивых стихотворений об Оксфорде написано выпускником Кембриджа, Уильямом Вордсвортом: «О, Оксфорда шпили! Соборы и башни! Сады и рощи! Присутствие ваше само подавляет трезвость рас судка».
        Это самое ощущение, охватившее романтика Вордсворта в Оксфорде 30 мая 1820 года, когда трезвость его рассудка была безнадежно подавлена видом башен и куполов, Мэттью Арнольд превратил в образ-бестселлер, образ «грезящих шпилей». Ныне это один из оксфордских штампов, открытка, отпечатанная у нас в мозгу, образ всех образов. Магическое заклинание Арнольда сплетает воедино романтическое воображение и холодную реальность, архитектурную красоту и высшую истину. Оксфорд как обращенный в камень сон разума.
        Человек, придумавший образ всех образов, на протяжении тридцати пяти лет был старшим школьным инспектором в округе, одним из самых влиятельных литературных критиков и культурологов своего времени. В 1857 году Мэттью Арнольд вернулся туда, где учился и стал профессором поэзии, одинаково популярным и как поэт, и как преподаватель. Оксфордскими элегиями «Школяр-бродяга» и «Тирс» он вписал свое имя в сердца викторианских читателей. Пасторали, вышедшие из-под пера интеллектуала, превозносят ценность природной жизни перед лицом все ускоряющегося научного и индустриального прогресса. На широких излучинах Темзы между устьями рек Черуэлл и Уиндраш расположились его любимые, тогда еще не тронутые цивилизацией места: Айлсли-даун и Хинкси, Бэгли и Камнор-хилл – холм, с которого открывается классическая оксфордская панорама, описанная в 1867 году в стихотворении «Тирс»: «Блаженный город с грезящими шпилями». До сих пор на вершине холма стоит одинокое дерево – «сигнальный вяз». Правда, литературные следопыты из клуба Arnold’s Country давно выяснили: это вовсе не вяз, а дуб. А вот «грезящие шпили» стали своеобразными маяками для многих поколений оксфордцев. Восторг выпускников, воспоминания учившихся здесь когда-то, их честолюбие, гордость, разочарования – все чувства соединились в этом великом образе, постепенно превратив его в клише.
        Мэттью Арнольд является автором еще одного, едва ли менее популярного поэтического определения Оксфорда – «дом безнадежных дел». Этот образ появляется в предисловии Арнольда к «Критическим опытам» (1865), панегирике и одновременно элегии, посвященной духовной родине: «Прекрасный город! Столь почтенный, восхитительный, не опустошенный бурной интеллектуальной жизнью нашего века, такой безмятежный!» Так восторженно начинается самый знаменитый, самый цитируемый в английской литературе пассаж об Оксфорде – настоящая «Лунная соната», вызывающая в воображении очарование, воскрешающая историю реальнее, чем «все тюбингенские науки», воссоздающая ауру золотой молодежи в средневековой обстановке и подводящая автора к меланхолическому и одновременно героическому признанию, что Оксфорд есть не что иное, как дом безнадежных дел, отвергнутых убеждений, непопулярных имен и невозможных привязанностей!
        Таким Оксфорд остается по сей день: союзником проигравших, родиной безнадежных проектов, ареной борьбы религиозных течений, гражданской войны – величайшим адвокатом абсурда, преданным до абсурдности. А вскоре ему также предстоит стать (и современники Арнольда чувствуют это) бастионом классического образования, вернувшим утраченные позиции. Dreaming spires и home of lost causes – прежде всего гениальные маркетинговые формулы, наделенные силой внушения, ничуть не меньшей, чем «Гиннесс» – это хорошо для вас» (кстати, автор приведенного слогана – выпускница Оксфорда Дороти Л. Сэйерс). Мэттью Арнольд как никто другой способствовал распространению сентиментального оксфордского культа вплоть до xx века. И, лежа на смертном одре в далекой Африке, Сесил Родс просил читать ему вслух вовсе не Библию, а пассажи об Оксфорде из сочинений Мэттью Арнольда.
        Впрочем, «родиной снов» университет не был никогда, несмотря на романтический образ. Окончательно в Страну чудес его превратила детская книжка викторианской эпохи. Ее автор – доцент-математик Чарлз Лютвидж Доджсон, более известный под псевдонимом Льюис Кэрролл, а героиня – маленькая девочка, с которой он познакомился у себя в колледже: Алиса Лидделл, дочка ректора Крайст-Черч-колледжа. Катая ее на лодке по Темзе, застенчивый молодой ученый рассказывал девочке прекрасные истории, которые легли в основу «Алисы в Стране чудес».
        Провалившись сперва в кроличью нору, а потом попав в Зазеркалье, Алиса пережила целый ряд волнующих ситуаций и абсурдных встреч, в точности таких же, как в реальном мире, только еще более безумных. Читатели всего мира узнают в этой книге топографию детства вообще и их собственного детства в частности. Но почти сразу же за самой книгой появились многочисленные интерпретации, поместившие Страну чудес в Оксфорд. Гротескные украшения сточных желобов на стенах колледжей, странные ритуалы донов – современников Льюиса Кэрролла и Алисы – оказалось, все можно расшифровать и выявить в книге, единственном в своем роде академическом бестиарии. И вот Страна чудес освоена туристами лучше, чем, скажем, Китай: от кроличьей норы до дерева, на котором сидел Чеширский Кот.
        Воспринимая историю буквально, как делала Алиса, понимаешь, что главной ареной всех ее приключений всегда был язык. «Если бы это было так, это бы еще ничего, а если бы ничего, оно бы так и было, но так как это не так, так оно и не этак! Такова логика вещей!» В своей игре Льюис Кэрролл, этот великий маг, разрушает правила логики и языка. Постоянная смена перспективы снимает условности мира взрослых, отдавая власть абсурду, а повседневность превращается в Страну чудес. «Давай, как будто…» – в мире возможностей Алиса пробует новые роли и словесные обороты, чтобы понять, кто она такая. Ее приключения сродни словесным ребусам и академическим пародиям: от яйцеголового Шалтая-Болтая до Синей Гусеницы, поучающей Алису с высоты своего гриба как самый настоящий тьютор.
        Кстати, родившаяся в Оксфорде Филлис Дороти Джеймс, автор детективных романов, будучи ребенком, постоянно спрашивала себя: действительно ли Хампти-Дампти свалился со стены без посторонней помощи? Иными словами, имел место несчастный случай или преступление?
        Льюис Кэрролл превратил Оксфорд в столицу фантазии и абсурда. Столетием позже Джон Рональд Руэл Толкиен выпустил оттуда в мир хоббитов, а Клайв Стейплз Льюис прямиком через платяной шкаф вывел нас в Нарнию.
        Названные экзотические порождения профессорского романа – не что иное, как попытки бегства из академической повседневности в страну фантазии, вылазки в мифические миры бессознательного и детства.
        Самый свежий пример оксфордской традиции – детские фэнтези Филипа Пулмана, выпускника Эксетер-колледжа. В романе «Северное сияние», первом томе трилогии «Темные начала», действие происходит в воображаемом Оксфорде, в Джордан-колледже, подобно грибнице, широко разветвившемся со времен Средневековья.
        В начале 1879 года молодой священник и поэт Джерард Мэнли Хопкинс отправился из Оксфорда в Годстоу вверх по реке. Однажды, будучи студентом, он уже проходил по Темзе этим классическим путем, как и многие до него. Тем больнее ему было видеть на берегах реки множество поваленных деревьев. По возвращении он написал элегию о тополях Бинси – экстатическую, жалобную, каждой гласной, каждым слогом своим рыдающую: «Мои тополя дорогие, чьи легкие станы срубили / Срубили, заткнули прыгучее солнце в листве / Все пали, пали, все пали…» Будучи иезуитом, Хопкинс, капеллан церкви Св. Алоизия, ощущал себя в тогдашней антикатолической оксфордской атмосфере почти в такой же изоляции, как и его знаменитый предшественник Дунс Скот. Скоту и «серой красоте» его Оксфорда Хопкинс посвятил сонет – одно из самых нежных оксфордских стихотворений, первая строка которого имитирует вибрирующую разноголосицу городских колоколен: «Башенный город, ветвистый меж башен; / Эхо кукушки, рой колокольный, жаворонка трели, / Граем грачиным, рекой окруженный…»
        Подобно пению сирен, разносился манящий призыв Оксфорда над Атлантикой. С тех пор как в 1831 году Вашингтон Ирвинг стал почетным доктором университета, почти все значительные американские писатели xix века, путешествуя по Европе, делали обязательную остановку в Оксфорде (или в Стратфорде-на-Эйвоне). Ральф Уолдо Эмерсон и Натаниэль Готорн, Герман Мелвилл, Марк Твен, Генри Джеймс – все они приезжали и восторгались. «Омываемый зелеными волнами древний коралловый риф с выдающимися вперед уступами – таков Оксфорд», – написал Мелвилл в мае 1857 года. Отдельно он похвалил виноград («мягкий, как зеленое сукно бильярдного стола») и изменения к лучшему в английском монашестве: «Если тамплиеры представляли собой нечто среднее между монахами и солдатами, то нынешние – между монахами и джентльменами».
        Оксфорд как пастораль учености, коллегиальной и сельской жизни, для писателей Нового Света слился с понятием о европейской культуре. И хотя даже Эмерсон замечал, что колледжи – на самом деле высшие школы для высших классов, а не для бедных, в Англии такое положение вещей казалось закономерным, как монархия. Восхищение американских студентов и туристов Оксфордом тем временем только возрастало, и Макс Бирбом написал: «Американцы имеют право на существование повсюду в мире, но это право не удается распространить на Оксфорд». Впрочем, это не остановило Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, когда он решился облагородить своего Великого Гэтсби намеком на оксфордское образование.
        Лучше, чем кто бы то ни было другой, любовь своих соотечественников к Оксфорду описал Генри Джеймс, прототип американца-англофила. Там они находят неповторимое сочетание чувства и просвещения, честолюбия и легкости бытия: «Оксфорд придает сладость труду и достоинство досугу». В одном из ранних рассказов A Passionate Pilgrim (1871) Генри Джеймс выводит смертельно больного американца по имени Клемент Сирл, который перед смертью возвращается туда, где учился. «Думаю, никакое иное место в Европе не пробуждает в наших варварских сердцах столь пылкого восхищения», – говорит Сирл сопровождающему его в поездке другу. Сады колледжей видятся ему «самыми прекрасными в Англии, а их плоды – самыми спелыми и сладкими плодами английской системы… тут можно навсегда погрузиться в траву, пребывая в счастливой убежденности, что вся жизнь – один большой старый английский сад, а время – бесконечный файв-о-клок». «Но разве эта идиллическая картина не есть величайшая из иллюзий? – спрашивает себя Сирл в Оксфорде перед самой своей кончиной. – Разве все это не прекрасная ложь?»
        На кладбище Холивелл, где Сирл созерцает английский газон из-под земли, в 1975 году был похоронен американский писатель Джеймс Блиш. Осевший в Англии, подобно Генри Джеймсу, он получил известность главным образом как фантаст благодаря участию в кинопроекте «Звездные войны». Но в 1964 году этот горячий поклонник Оксфорда из Нью-Джерси написал биографический роман о Роджере Бэконе под названием «Доктор Мирабилис». В сторожке, когда-то стоявшей на Фолли-бридж, францисканский ученый xiii века оборудовал лабораторию и проводил эксперименты, потрясшие Европу: он предвидел изобретение пороха и появление летающих машин – подлинный научно-фантастический персонаж Средневековья.
        А в 1896 году вышел роман, пошатнувший основы оксфордского мифа, – «Джуд Незаметный» Томаса Гарди. В нем писатель рассказывает историю неудачника по имени Джуд Фоули, мечтавшего вырваться из тьмы невежества к свету, в «рай учености». Выросший в провинции среди простых людей, он отправляется в Крайстминстер (читай: Оксфорд), чтобы изучать теологию. Но во всех колледжах, включая Биб лиол (читай: Баллиол-колледж), его отказываются принять. Человек, страстно желающий учиться, но не имеющий денег, подобный Джуду, без средств и связей, не имел шансов попасть в университет высшего класса. И до самой своей преждевременной кончины так и проработавший каменщиком Джуд – какая ирония! – вынужден был ремонтировать стены, закрывшие ему путь к учебе.
        Морализаторский роман с героем из рабочих, закончившим жизнь в нищете да еще и в Оксфорде: какое оскорбление! В обществе успеха на исходе викторианской эпохи роман был воспринят в штыки. Мол, «Джуд Незаметный» разрушает национальный миф. Лишь гораздо позднее, после университетской реформы, Томаса Гарди избрали почетным доктором университета (1920). В наши дни в оксфордском Иерихоне открылся паб, названный в честь Джуда. А в 1996 году Майкл Уинтерботтом снял по роману фильм, в котором с блеском сыграла Кейт Уинслет.
        «Джуд Незаметный» Гарди – классический оксфордский роман, особый жанр, оформившийся и приобретший огромную популярность в xix веке. Его главный герой, как правило, студент, вынужденный преодолевать серию моральных и духовных испытаний, чтобы найти свой путь. В большинстве оксфордские романы скорее напоминали «Путь повесы», чем «Путь паломника». В базовый учебный план Оксфорда и его колледжей (независимо от избранной специальности) неизменно входят игра, разного рода состязания, пьянство и женщины. Подобный образ жизни блестяще описан в «Пенденнисе» Уильяма Теккерея. Главный герой его, Артур Пенденнис, потерпевший крах в своем колледже Св. Бонифация (Пемброк-колледж), в остальном демонстрирует снобизм вполне оксфордского масштаба. Так, «встретив в холле определенных людей очень низкого происхождения», юный Пен неизменно принимает ароматическую ванну.
        Читатели всегда ценили картинки из экзотического мира социальной элиты, особенно когда Оксбридж оставался уделом привилегированных классов. Колледжи окружала аура закрытых клубов и загородных усадеб, причем из самых экс центричных – с собственными обрядами инициации, своими дресс-кодом и сленгом. Университетские романы повествуют об этих странных обычаях подобно тому, как экспедиционные журналы описывают образ жизни далеких горных народов. Согласно исследованию 1989 года, действие в общей сложности пятисот тридцати трех романов полностью или частично разворачивается в Оксфорде. Популярность жанра остается неизменно высокой начиная с романа Эдварда Брэдли «Приключения мистера Вердана Грина, первокурсника Оксфорда» (1853–1857) и простирается далеко за «Возвращение в Брайдсхед» Ивлина Во (1945). Не помог даже приговор, вынесенный Джулианом Барнсом: «Запретить бы лет на двадцать романы, действие которых происходит в Оксфорде или Кембридже».
        Но самым блестящим и сложным оксфордским романом стала реальная жизнь Оскара Уайльда. То, что другие только описывали, он проживал всем существом. Будучи студентом Магдален-колледжа, писатель специализировался на искусстве как образцовый эстет. Его комнату в колледже украшали перья павлинов, лилии и греческие статуэтки из Танагры. «День ото дня мне все труднее поддерживать уровень жизненных устремлений, достойный моего голубого фарфора», – высказался он однажды, и его процитировал журнал Punch. Оскар Уйальд в совершенстве владел важнейшей из оксфордских добродетелей: быть приятным во всех отношениях. По сути, все его творчество – вариация этой манеры поведения.
        На протяжении четырех лет обучения Уайльд пестовал свои афоризмы, изящные позы, остроты, шутки и – на первый взгляд безо всякого труда – классическое образование. Кумиром Уайльда был Уолтер Пейтер, член Брасенос-колледжа и друг прерафаэлитов. Для студентов поколения Уайльда пейтеровские исследования искусства Ренессанса стали библией эстетизма. При этом Пейтер рекомендовал студентам читать также Платона. В «Диалогах» они находили оправдание собственным мечтам – размышления об идеальном государстве, апологию мужской красоты, любовь к юношам как источник вдохновения. «Левая нога у него – просто греческая поэма», – с восхищением говорил Уайльд о некоем бегуне на длинные дистанции. Столь легкомысленное обхождение как с античным, так и с собственным гомоэротизмом казалось современникам подозрительным.
        Одним из «юных оксфордцев», встреченных Уайльдом в Магдален-колледже, куда он в очередной раз вернулся с визитом, оказался «по-гречески грациозный» лорд Альфред Дуглас по прозвищу Бози. Любовь к нему сыграла в жизни поэта роковую роль. Хуже, чем характер Бози, были только его стихотворения, и все же одно из них приобрело популярность и цитировалось весьма часто, пока шел судебный процесс над Уайльдом: «Я любовь, которая не смеет произнести свое имя». Речь, в 1895 году произнесенная писателем в Олд-Бейли в свою защиту, привлекла внимание общественности к тесной связи эллинизма и гомосексуальности в стенах викторианского Оксфорда. Два года спустя в De Profundis поэт подвел печальный итог: «В моей жизни было два важнейших поворотных момента: когда отец послал меня в Оксфорд и когда общество сослало меня в тюрьму».
        Макс Бирбом изучал древнюю филологию, подобно своему кумиру Оскару Уайльду, впрочем, не принуждая себя к выполнению требований выпускного экзамена. «Оксфорд, – жаловался он во время пребывания здесь в 1890 году, – немного похож на Манчестер, через который когда-то пришел Аполлон. Он полон отвратительных трамваев и кирпичных новостроек… это настоящий бунт пошлости». Остаток долгой жизни «несравненный Макс» (по выражению Бернарда Шоу) посвятил существованию в образе денди, стараясь выглядеть всегда так, словно только что «вылез из шляпной картонки»: «Я был скромным, жизнерадостным юношей. Оксфорд сделал меня невыносимым». Между делом он создал около двух тысяч карикатур; писал эссе, рассказы, даже выпустил сильно переоцененный современниками роман, ставший бестселлером, – «Зулейка Добсон» (1911).
        Зулейка приезжает в Оксфорд навестить дедушку, ректора колледжа Иуды (читай: Крайст-Черч-колледж). Роковая женщина столь прекрасна, что и у древних каменных изваяний при виде ее пот выступает на лбу. Она кружит головы не только студентам, но и надменному герцогу Дорсетскому, но ни на чьи ухаживания не отвечает. И вот, во время ежегодной гребной гонки, все ее поклонники, прыгнув в реку, совершают коллективное самоубийство. Оксфордская пародия, ироническая лебединая песнь культа денди fin de si'еcle. С тех пор толстый слой пыли покрыл как саму цветастую прозу Бирбома, так и эдвардианские иллюстрации к «Зулейке» на стенах отеля «Рэндольф», написанные Осбертом Ланкастером.
        «Одни приехали в Оксфорд, чтобы охотиться на лис, другие – чтобы носить слишком просторные и слишком странные плащи, третьи – чтобы выступать за свой колледж в гребных гонках, и лишь немногие – для того чтобы работать». Такая формулировка прозвучала в приветственной речи ректора одного из колледжей, обращенной к первокурсникам, в романе Комптона Маккензи «Зловещая улица» (1913–1914): действие третьей части разворачивается в городе «грезящих шпилей». Культ Оксфорда неразрывно связан с английским патриотизмом. Герой Маккензи, студент Майкл Фейн, убежден, «лучшее в Оксфорде есть лучшее во всей Англии, а лучшее в Англии есть лучшее, чего достигло человечество». Маккензи учится в Магдален-колледже – там же, где учился когда-то Оскар Уайльд и где в 1925 году «в помещениях благородной отделки» квартировал еще один придворный поэт – Джон Бетджемен.
        В те времена студенты были двух типов – hearties и aesthetes – поклонники физической силы и эстеты. Первые занимались греблей, пили пиво, носили галстуки своих колледжей и производили много шума. Бетджемен и подобные ему книжники носили экстравагантные шелковые галстуки, длинные волосы и «не имели представления, где расположены их спортивные площадки». Сэр Исайя Берлин вспоминает сверстника из эстетов, ответившего на вопрос, в каком колледже он учится:
        «Мой дорогой, я просто не могу вспомнить». Эстеты собирались на рюмочку шерри у Джорджа Альфреда Колкхорста, доцента-испаниста. На шее у Полковника, как его называли, всегда висел на веревочке кусок сахара, «чтобы подсластить беседу», а еще он непременно имел при себе маленький слуховой рожок, «чтобы ловить меткие замечания». В одном из самых популярных английских поэтических сборников xx века «Созванные колоколами» (1960), своего рода стихотворных мемуарах, сэр Джон Бетджемен описывает Оксфорд «золотых двадцатых» – молодых литераторов, стареющих денди и бесконечные вечеринки с шампанским – «…ибо жизнь была легким завтраком, завтраком без конца».
        К эстетскому кругу Бетджемена принадлежал миллионер и меценат Эдвард Джеймс, прозванный Ганимедом в честь прекрасного юноши, служившего виночерпием у Зевса. Потолок своих комнат в Крайст-Черч-колледже Джеймс выкрасил в черный цвет, стены обил серебристым шелком.
        А в соседнем дворе в то же время писатель У. Х. Оден тренировался в искусстве серьезного развлечения. В затемненных комнатах поэт, который терпеть не мог дневной свет, облачившись в черный, чересчур просторный для него сюртук, принимал друзей-поэтов – Стивена Спендера, Луиса Макниса и Сесила Дэй-Льюиса, учившихся тогда же в Оксфорде, разрабатывал с ними план марксистской мировой революции и читал вслух свои стихи. В 1956 году глава «Банды Одена» вернулся в Оксфорд, теперь – профессором поэзии.
        Однако по эксцентричности ни один из оденовских однокашников не мог превзойти Гарольда Эктона. «Назад к красному дереву!» – активно призывал он. Его комната была выкрашена в лимонно-желтый цвет, а со своего балкона он на весь двор Крайст-Черч-колледжа через мегафон декламировал свои стихи и «Бесплодную землю» Т. С. Элиота. Те, кто «следил за собой», носили в те времена сшитые по моделям Эктона оксфордские сумки и неряшливого вида штаны с поясными складками. Любимым занятием Эктона, если верить справочнику «Кто есть кто?», была охота на филистеров. Да, он был настоящим снобом и знатоком, последним из великих английских эстетов, более экзальтированным, чем даже Энтони Бланш, яркий персонаж «Возвращения в Брайдсхед», прототипом которого и послужил. В том же романе, заставляя своего Себастьяна выходить на улицу с плюшевым медвежонком под мышкой, Ивлин Во имел в виду, конечно же, Джона Бетджемена, разгуливавшего по Оксфорду с плюшевым Арчибальдом Ормсби-Гором.
        Брайдсхедский стиль, мирок академических павлинов и воркующих голубей, провоцировал не только hearties. В 1929 году Д. Г. Лоуренс написал саркастическое стихотворение «Голос Оксфорда», в котором высмеял оксфордский акцент, опознавательный знак элитарных слоев общества: «И, ах, столь соблазнительно превосходя / столь соблазнительно / самоуничижительно / пренебрежительно / превосходя – / Мы не будем пока что настаивать на этом / но мы же / мы же / вы же сами знаете / что мы самые лучшие». Сколько раз приходилось ему слышать жеманные, лениво-задумчивые интонации в салоне леди Оттолин Морелл в ее поместье Гарсингтон, где собирались лондонские Bloomsberries и молодые умники из близлежащего Оксфорда? Особый «аромат конюшни» богемных современников, которого начисто был лишен Стивен Спендер, учившийся, между прочим, непосредственно в источнике «оксфордского акцента». В автобиографии «Мир в мире» (1951) Спендер описывает университет как «порабощенное классовыми предрассудками сообщество». Правильное происхождение, престижная частная школа и деньги играли там решающую роль; и те, кто был этого лишен, оста вались «в Оксфорде исключенными из Оксфорда». Но даже острее, чем собственное положение аутсайдера, Спендер воспринимал изоляцию университета, его равнодушие к проблемам, волновавшим современников: социальным конфликтам, политическим переломам в Европе 1930-х: «Мы были разобщенным поколением, поколением Гамлетов, обнаруживших, что мир разошелся по швам, но не сумевших скрепить его заново».
        Как раз когда мир лежал в развалинах, когда даже старый Оксфорд, казалось, погиб, в 1945 году вышел роман Ивлина Во «Возвращение в Брайдсхед» – ностальгическая панорама Аркадии былых дней – университета 1920-х, столь безжалостно раскритикованного бывшим однокашником Стивеном Спендером. Ивлин Во рассказал историю дружбы между Чарлзом Райдером и Себастьяном Флайтом, историю католической дворянской семьи, создав гламурный роман. Оксфорд плюс аристократизм плюс пикники на земляничной поляне – таким коктейлем предстает у Ивлина Во – Great English Classic (Великая Английская Классика), или G. E. C., по терминологии Нэнси Митфорд. Слабые стороны, которые писатель прекрасно видел сам, лишь способствовали успеху этой романтизированной исторической панорамы, особенно после экранизации с Джереми Айронсом в главной роли (1981).
        Ни один роман не оказал такого влияния на формирование нынешнего образа Оксфорда, как «Возвращение в Брайдсхед». Число туристов и плюшевых медведей в городе возросло многократно. Однако с такими последствиями популярности университет справлялся лучше, чем собственно с «образом Брайдсхеда». Летом 1986 года вечером после экзамена от передозировки алкоголя и героина погибла студентка. Смерть в Оксфорде попала на первые полосы, ведь умерла не просто студентка, а дочка министра Оливия Чэннон, и нашли ее тело не где-нибудь, а в Крайст-Черч-колледже, в комнате дружка-аристократа, графа Готфрида фон Бисмарка. Так выглядит «Возвращение в Брайдсхед» в извращенной форме, роковая оборотная сторона мифа. Подобного рода эксцессы – такая же часть Оксфорда, как и аскетизм, а каждый раз, когда в студенческом smart set (избранном обществе) дело доходит до скандала, замешанного на роскоши и непристойности, следует непременная ссылка на «синдром Брайдсхеда», словно жизнь подтверждает литературу.
        С романа Ивлина Во после Второй мировой войны началось долгое прощание с «английскими Афинами». Особый академический статус Оксфорда, его славная роль в английской литературе – все было утрачено, все осталось в прошлом. Правда, выпускники Оксфорда и по сию пору играют ведущую роль в литературной жизни страны: это известные историки литературы Джон Кэри, Питер Конрад, Терри Иглтон, Гермиона Ли, поэт и англовед Том Паулин, издатель и писатель Майкл Шмидт, сатирики Ричард Ингрэмс и Джон Уэллс, публицисты Джеймс Фентон, Э. Н. Уилсон, Кристофер Хитченс, Питер Стодхард, Энтони Туэйт, Марина Уорнер, Мелвин Брэгг – в самых разных изданиях и литературных жюри их такое количество, что невольно закрадывается подозрение относительно оксфордской литературной мафии. Множество английских писателей xx века являются выпускниками Оксфорда: это и лауреат Нобелевской премии по литературе Уильям Голдинг, и В. С. Найпол, Джон Бьючан, Грэм Грин и Филип Ларкин, Кингсли Эмис и его сын Мартин Эмис, Кристофер Хэмптон, Уилл Селф, Джулиан Барнс и Джанет Уинтерсон; но едва ли их вдохновлял Оксфорд как таковой. Одним из немногих исключений был выпускник Магдален-колледжа Алан Холлингхерст, лауреат Букеровской премии 2004 года, в чьем романе «Линия красоты» рассказана история Ника Геста, гомосексуалиста и выпускника Оксфорда. Иен Макьюэн – другой автор, живущий в Оксфорде с 2002 года. Работая над одной из сцен своего берлинского романа «Невинные» (1990), он консультировался с доцентом кафедры патологии Мертон-колледжа. Вот в чем для писателя преимущество Оксфорда – в радиусе километра он с гарантией отыщет специалиста почти по любой заинтересовавшей его теме. А сами темы Макьюэна не имеют отношения к Оксфорду, в котором он, между прочим, жил до 2002 года.
        Айрис Мердок – случай, исключительный во всех отношениях. Она училась, преподавала и жила в Оксфорде, знала город и его жителей, как мало кто другой. В ее романах Оксфорд являет собой особую форму духовной жизни. Самопознание, свобода и детерминизм, мораль и сексуальность: в центре ее книг философские, экзистенциальные проблемы. Роман для Айрис Мердок – «комната отражений», и многие персонажи окружены аурой «преподавательских гостиных». В философском романе «Книга и братство» (1987) писательница рассказывает историю друзей, вновь встретившихся на балу в своем колледже через тридцать лет после окончания. История страстей, идеологических конфликтов и разочарований («все мы когда-то были марксистами»), панорама эпиграфических lost causes.
        Единственный оксфордский роман после «Брайдсхеда», имевший успех не только в Британии, но и за ее пределами, написан испанцем Хавьером Мариасом. «Все души» (1989) – книгу, в которой писатель играет с оксфордскими клише и штампами жанра, – можно считать постмодернистским продолжением «Зулейки Добсон». Молодой испанец, приглашенный преподавать в университете, влюбляется в жену коллеги. Картины из жизни оксфордских донов, увиденные и описанные этим Дон Жуаном, пронизаны прелестью взгляда со стороны, а по остроте не уступают афоризмам Оскара Уайльда. Хавьер Мариас иронически деконструирует оксфордский миф, превращая его в бурлеск. Но очарование остается, как в цирке, и почти через полтора десятка лет следует продолжение: «Твое лицо завтра» (2002).
        «Тому, кто не злословит или хотя бы не говорит с подтекстом, суждено здесь жить в той же изоляции, в том же пренебрежении со стороны остальных, что и представителю всякого учебного заведения, за исключением Кембриджа или самого Оксфорда». По мнению Мариаса, у прообразов его персонажей гениально развиты специфические местные способности к сплетням и шпионажу. Не случайно из этого же учебного заведения вышел Джон Ле Карре. В романе «Идеальный шпион» (1986) он описывает становление двойного агента Магнуса Пима. Начало его карьере было положено именно в Оксфорде, где он шпионил за социалистами и марксистами. Впрочем, точно так же в 1950-е в Линкольн-колледже начинал Ле Карре. В действительности, однако, родиной шпионов оказался Кембридж, а вовсе не Оксфорд. И вообще Оксфорд – родина детективов, а вовсе не шпионских романов.
        В 1935 году Дороти Л. Сэйерс написала классический университетский детектив – «Вечер выпускников». Главная его героиня, писательница Харриэт Вейн, приехала в свой бывший колледж на встречу выпускников Gaudy Night (ежегодный обед в честь бывших студентов) – так по-английски называется этот роман, в котором впервые освещаются проблемы студентов женского пола, разумеется, не в ущерб расследованию. Моделью выдуманного Шрусбери-колледжа служил Сомервилл, в те времена еще чисто женский колледж, где училась Дороти Л. Сэйерс. Стремясь поупражняться в искусстве дедукции (ну и ради гонорара, конечно), дочь англиканского священника берется за расследование. Впрочем, объяснение, вина и расплата для писательницы важнее, чем действие.
        В первом же ее романе – «Чье тело?» (1923) – выведен детектив-любитель благородного происхождения лорд Питер Уимзи, выпускник Баллиол-колледжа. Через двенадцать романов, в «Испорченном медовом месяце» (1937), ему выпала честь сочетаться браком с Хэрриэтт Вейн – разумеется, свадьба состоялась в Оксфорде. Последний роман об Уимзи, «Престолы и господства», который Дороти Л. Сэйерс забросила в 1936 году, написав всего шесть глав, в 1998 году все же увидел свет – его довела до конца Джилл Пейтон Уолш, писательница, которая, прочитав в юношестве Gaudy Night, загорелась настолько, что поставила на кон все, только бы поступить в Оксфорд.
        В XX веке университетский детектив превратился в весьма прибыльный подвид оксфордского романа. Очередным классическим образчиком жанра стал роман «Смерть в президентской квартире» (1936), написанный Дж. И. М. Стюартом, впоследствии профессором Крайст-Черч-колледжа. Наряду с исследованиями о Шекспире, Джойсе и прочих почтенный дон под псевдонимом Майкл Иннес написал около пятидесяти романов, и действие многих из них происходит в Оксфорде. Его инспектор Эпплбай – прожженный циник, лишенный иллюзий до крайней степени, какая возможна лишь в Оксфорде. Лирик Сесил Дэй-Льюис, профессор поэзии в Оксфорде и «придворный поэт» (несмотря на юношеские симпатии к коммунистам), тоже опубликовал около двадцати детективных романов под псевдонимом Николас Блейк. По самому известному из них Клод Шаброль в 1969 году снял фильм: «Пусть зверь умрет». И уж кто бы мог подумать, что даже органист церкви Св. Джона Роберт Монтгомери в свободное время пишет криминальные романы под псевдонимом Эдмунд Криспин? Его детектив-любитель Джервиз Фен, профессор английской литературы в Оксфорде, – весьма характерный представитель академической школы расследований.
        Нигде вы не найдете преступлений изысканней, донов хитрее, а следователя начитаннее, чем в оксфордском детективе – ведь именно в Оксфорде интеллект убивает. Одни рассказывают об убийствах xiii века (Иен Морсон), другие – о преступлениях конца 1960-х, когда здесь учился Билл Клинтон (Аарон Х. Баркен). Иен Пирс написал эзотерический триллер, разворачивающийся в академической среде Нью-колледжа в 1663 году – «Перст указующий» (1997). Давно уже разнообразят сцену женские детективы: от «Оксфордской крови» леди Антонии Фрэзер (1985) до оксфордских триллеров Вероники Столлвуд. А желающие подробнее изучить академически-криминальное избирательное сродство могут посетить ежегодную конференцию «Тайна и преступление» в колледже Св. Хильды, где училась известная писательница криминального жанра Вэл Макдермид.
        Впрочем, самые популярные оксфордские детективы всех времен и народов пишет выпускник Кембриджа Колин Декстер. С 1966 года он живет в Оксфорде, и многие годы был членом экзаменационной комиссии университета – опыт, использованный в романе «Безмолвный мир Николаса Куинна» (1977). Куинна там отравили, подсыпав цианистого калия в шерри, за то, что он хотел воспрепятствовать прибыльной сделке: разглашению экзаменационных вопросов. По-византийски запутанные романы Декстера становятся бестселлерами, их экранизации имеют успех повсюду в мире во многом благодаря главному персонажу – инспектору Морсу. По ту сторону Брайдсхеда описывается и повседневная городская жизнь: окраинные кварталы; пивные, вплоть до Вудстока – площадки своеобразного туризма по местам преступления: «Это оксфордское преступление, и нужен житель Оксфорда, чтобы его раскрыть». Как сообщил мне (весьма прочувствованно) Колин Декстер, он несет ответственность за восемьдесят одно убийство в этом славном городе и среди его жертв – три ректора: «Думаю, я превратил этот город в мировую столицу убийств». На самом же деле за последние сорок лет в университетских колледжах произошло всего два убийства.

    Там, где сияет «Свет мира»: искусство в Оксфорде

        Сегодня я был в Оксфорде – там, где все юные лорды и раджи огромной воронкой всасывают знания. Невероятный музей для учащихся, музей, в котором хочется остаться на год, чтобы со вкусом исследовать все эти древности.
    Оскар Кокошка (1928)

        Оксфорд – город книг, слов и словарей, мир понятий и абстракций. Изображения, как мне поначалу казалось, ведут в этом царстве рассудка скорее метафорическое существование: они вторичны, подобно теням в платоновских пещерах. Правда, здесь есть Эшмоловский музей, собравший все, что радует глаз. Остальное, думал я, – архитектура, и уж тут грех жаловаться. Потом я стал ходить по колледжам, заглядывая в библиотеки, столовые, часовни… Повсюду картины, бюсты, статуи, скульптуры из мрамора и бронзы, витражи, резное дерево, как будто каждый колледж – сам по себе музей.
        От средневековых миниатюр Бодлианской библиотеки до портретного изображения Билла Клинтона работы Рональда Б. Китая в Юниверсити-колледже – все свидетельствует о том, что Оксфорд – еще и город изображений. Они рассыпаны по городу, скрыты в преподавательских гостиных и доступны отнюдь не всем и не всегда. Начнем с того, что имеется в открытом доступе, – к примеру, с Эксетер-колледжа. В викторианских сумерках часовни сияет «Вифлеемская звезда», картина прерафаэлитской мощи, гобелен, вытканный по наброску Эдварда Бёрн-Джонса (1887). Трое ткачей на протяжении двух с лишним лет работали над этим монументальным творением: исполненные радости подчеркнуто удлиненные фигуры среди лилий, роз и нарциссов, как на флорентийском цветочном гобелене раннего Ренессанса. Первый большой заказ фирмы Морис & Co, со временем сделавшийся самым популярным настенным панно религиозного содержания, ныне существует в десяти вариантах, но в часовне он хронологически самый первый.
        Уильям Моррис и Эдвард Бёрн-Джонс познакомились в Эксетер-колледже, куда поступили в 1853 году изучать теологию. Оба хотели быть священниками, а стали сторонниками Оксфордского движения. Но Моррис по прозвищу Топси, характеризуемый наставником как «весьма неотесанный и необразованный молодой человек, не проявляющий особого литературного вкуса и способностей», вскоре увлекся Джоном Рёскином и апофеозом готики, отдав ему явное предпочтение перед реформами кардинала Ньюмена – так же как и его друг из Бирмингема. В Оксфорде Бёрн-Джонс впервые переживал средневековые мистерии, на всю жизнь вдохновившие его как художника.
        «В упоенье возвращался я пешком вдоль реки… И видел внутренним взором картины давно минувших дней: аббатство, длинные процессии верующих, крестные знамена, платья хористов, епископские жезлы, воодушевленных рыцарей и дам по берегам реки, соколиную охоту, роскошь золотого века… Не могу вспомнить, чтобы хоть когда-нибудь впоследствии мне довелось пережить столь же несказанное посещение иного мира, интенсивность которого причиняла мне столь сильную боль, что, казалось, голова моя вот-вот расколется», – записал в 1854 году Эдвард Бёрн-Джонс в дневнике после посещения развалин аббатства Годстоу.
        В том же году друзья заприметили у одного галериста с Хай-стрит картину, наилучшим образом отвечавшую их эстетическим и религиозным идеалам, – «Возвращение голубя к ковчегу» Джона Эверетта Милле. Картина принадлежала директору университетской типографии Томасу Комбе, в собрании которого друзья впервые увидели также произведения Хольмана Ханта, Данте Габриэля Россетти и других прерафаэлитов. Два года спустя, встретившись с Россетти, они полностью посвятили себя искусству. Моррис стал движущей силой движения Arts & Crafts, а Бёрн-Джонс – одним из самых загадочных символистов.
        В 1857 году они вернулись туда, где учились. Россетти предложил знаменитому дискуссионному клубу «Оксфорд-Юнион» цикл настенных росписей для нового зала дебатов и хотел непременно воплотить свой замысел в жизнь вместе с друзьями-художниками: серию сцен из легенд о короле Артуре, это героико-патриотическое ядро викторианской рыцарской романтики. Однако совместное творение прерафаэлитов с их избытком энтузиазма и недостатком опыта весьма скоро поблекло на плохо оштукатуренной кирпичной стене и почти выцвело, ныне напоминая прекрасное привидение. Последующие попытки Морриса вдохнуть цвет в творение дилетантов не помогли, как и недавние реставрационные работы.
        В том же 1857 году Россетти и Бёрн-Джонс встретились в Оксфордском театре с молодой женщиной, чью болезненную красоту Бернард Шоу охарактеризовал так: «Будто она только что встала из египетской гробницы в Луксоре». Джейн Бёрден, дочь конюха, оказалась идеальной моделью для прерафаэлитов. Россетти стал ее невротическим любовником, Уильям Моррис – нелюбимым мужем. На свадьбу, состоявшуюся в 1858 году в оксфордской церкви Св. Михаила, Бёрн-Джонс подарил им шкаф, расписанный сценами из чосеровского «Рассказа аббатисы». Моделью Марии послужила Джейн; впрочем, ангелы тоже казались благочестивыми перерождениями этой роковой женщины. В правом нижнем углу художник расположил портрет Чосера, чьи книги сопровождали друзей по жизни, начиная с совместного чтения в Эксетер-колледже и до одного из самых прекрасных произведений книжного искусства xix века – Келмскоттского издания Чосера 1896 года с иллюстрациями Бёрн-Джонса, которое Моррис отпечатал на ручном станке.
        Сегодня этот свадебный шкаф – один из ярчайших экспонатов зала прерафаэлитов в Эшмоловском музее в окружении картин из собрания печатника Томаса Комбе. Будучи сторонником Оксфордского движения, он с энтузиазмом приветствовал и обновляющее течение прерафаэлитов. И, похоже, именно в картине Хольмана Ханта «Свет мира», приобретенной Комбе в год написания (1853), воплотилось для него эстетическое откровение новой веры. В утренних сумерках Христос с фонарем в руке стучится в запертую дверь, возле которой все заросло сорняками. Картина Ханта тиражировалась миллионами экземпляров и превратилась в средоточие викторианской духовности, в икону эпохи, пропитанную символизмом, исполненную чувства и гиперреалистических деталей, тяжелых и сладких, как сливовый пудинг. Я помню эту картину с тех времен, когда меня готовили к причастию; позднее я встречал ее у старьевщиков в виде гравюр в старых рамах, пока в конце концов не увидел оригинал в Оксфорде. Вдова Комбе передала картину Кибл-колледжу, и в его часовне построили специальный боковой придел для самого популярного духовного изображения Англо-католической церкви. Колледж, тогда уже испытывавший финансовые затруднения, за шесть пенсов позволял посетителям любоваться виртуозной игрой света, однако художник, узнав об этом, пришел в такую ярость, что в 1900 году написал копию и подарил собору Св. Павла. С тех пор Оксфорд потерял монополию и на этот «Свет мира».
        В университетских часовнях религиозное искусство прерафаэлитов вполне на месте. Нигде в мире не удастся проследить развитие их витражного искусства полнее, чем в Оксфорде. В 1858 году Эдвард Бёрн-Джонс сделал эскиз первого церковного окна для собора Крайст-Черч: шестнадцать сцен из жизни Св. Фридесвиды. Сияющая, очень высокой плотности средневековая мозаика с динамичными фигурами, тогда еще мало походившими на статуи (в отличие от более поздних его работ, где линии сделались более стилизованными и простыми, формы – более четкими, а цвета – гораздо более скромными). Бёрн-Джонс создал пять витражей для собора Крайст-Черч, последний – в 1878 году: Св. Катарина с чертами Эдит Лидделл, умершей в юности сестры кэрролловской Алисы. Напротив нее играет на шарманке Св. Цецилия, покровительница музыки; бумажные эскизы сопровождающих их ангелов в 1940-е годы продавались на аукционе Christie’s по пять фунтов каждый.
        С тех пор как в 1861 году Уильям Моррис основал в Лондоне свою первую фирму, Бёрн-Джонс работал вместе с ним. Их первый витраж для колледжа – восточное окно часовни Сент-Эдмунд-холла: распятие (1865); последняя совместная работа – окна часовни Манчестер-колледжа (1893–1896), истинный луч света в сердце традиционной викторианской архитектуры. На южной стене – несколько аллегорических фигур Христовых добродетелей, напротив – «Шесть дней Творения»: ангелы в темно-красных одеждах, в руках у них голубая планета, магические сферы творения со словами Дид ро: «Дайте Богу больше пространства». Моделью для ангелов служила Мэй Моррис, дочь художника. Никто другой ни в Англии, ни даже на континенте не умел тогда делать столь изумительных витражей, как Моррис & Co. А ведь и самой техникой, и глубоким чувством материала Уильям Моррис был обязан наглядным урокам, полученным в Оксфорде: «Окну Томаса Беккета» (ок. 1340) в соборе Крайст-Черч, «Окну Лилий» в церкви Св. Михаила (xv в.) и особенно витражам в часовне Мертон-колледжа (1289).
        Не нужно быть специалистом, чтобы поддаться очарованию расцвеченных окон, и для этого нет места лучше, чем Оксфорд. Вот что появилось там лишь в 1622–1641 годах: исполненные библейской радости бытия витражи с элементами фламандского маньеризма, созданные двумя художниками ван Лин из Эмдена – Бернардом и Абрахамом. Старший, Бернард, занимался часовнями Уодхэм-колледжа и Линкольн-колледжа; его брат (или кузен) Абрахам работал в часовнях Куинс-колледжа, Баллиол-колледжа, Юниверсити-колледжа и Крайст-Черч-колледжа. В соборе Крайст-Черч вы найдете мой самый любимый витраж этих мастеров: монументальное изображение Ионы на фоне Ниневии.
        Около 1632 года, еще до начала гражданской войны, когда пуритане Кромвеля убрали из храмов Божьих все, что услаждало взор, лондонский ювелир Ричард Гринбери создал несколько гризайлевых витражей для Магдален-колледжа – фигуры святых, епископов и королей в полный рост. Краски цвета сепии окрашивают вестибюль часовни в теплые кофейные тона. Самый большой витраж западного окна, «Страшный суд», перед войной (в 1939-м) был помещен в безопасное место и установлен обратно лишь в 1996 году. Падение в ад, Вознесение на небеса, ангелы с трубами, Христос на радуге, а ниже, на фарфоровой табличке, надпись, напоминающая об удивительной любви, начавшейся здесь. Двое бывших студентов, Минни Макмиллан и Джон из Калифорнии, финансировали реставрацию окна «в благодарность за брак, заключенный в этой часовне в Иванов день 1975 года». Счастье и стекло порой бывают долговечны.
        А вот в современной живописи по стеклу Оксфорду не очень везет, и не только с Марком Шагалом, но и с Джоном Пайпером. Английский художник сделал наброски пяти абстрактных композиций для часовни Наффилд-колледжа (1961); самое прелестное из его окон ныне можно увидеть в норманнской церкви в Иффли. Животные возвещают о рождении Иисуса Христа латинскими изречениями: «Христос родился!» – кричит Петух, устроившийся на верхушке Древа Жизни. «Когда? Когда?» – крякает Утка. «Нынче ночью», – отвечает Ворона с соседней ветки. «Где? Где?» – спрашивает Сова. «В Вифле-еме! В Вифле-е-ме!» – блеет под деревом Овца.
        Зверинец расписного стекла, в звукоподражании не менее виртуозный, чем в яркости красок, – самое поэтичное и радостное из известных мне изображение Рождества Христова (эскиз 1982 года, витраж выполнен Дэвидом Уосли после смерти Пайпера в 1995 году).
        Художников тянуло в Оксфорд всегда, задолго до того, как «грезящие шпили» в живописном изображении заполонили открытки. В 1669 году Дэвид Логган, художник из Данцига, был назначен университетским гравером. Его городские пейзажи из серии офортов «Оксфорд в иллюстрациях» (1675) воспроизводят город и колледжи с фотографической точностью. Жанровые художники и карикатуристы тоже находили в Оксфорде множество сюжетов: от кучеров до донов, которых особенно любил изображать Томас Роулендсон: пьянство и копуляции в обществе академиков георгианской эпохи. Более семидесяти видов Оксфорда маслом, акварелью, в технике офорта оставил один только вездесущий Уильям Тёрнер.
        На протяжении столетий университетский город обеспечивал художников выгодными заказами. Строились и перестраивались колледжи, часовни, библиотеки, трапезные, помещения всех видов и назначений. Спонсоры хотели, чтобы их увековечили в скульптурах; ректоры и доны, выдающиеся ученики и благотворители – чтобы с них писали портреты. Самое позднее сразу же после их смерти в часовне, холле или вестибюле должен был появиться памятник или по меньшей мере мемориальная доска. В Бодлианской библиотеке, в экзаменационных школах и в самих колледжах висят сотни портретов кисти Томаса Гейнсборо, Джошуа Рейнольдса и Дэвида Хокни, изобразившего ректора Хэртфорт-колледжа.
        В Оксфорде представлено огромное количество скульптур, в особенности xviii и xix веков. К примеру, на лестничной клетке библиотеки Крайст-Черч между каталогом и компьютерами собралась на удивление представительная компания: бюсты Луи Франсуа Рубийака, Джона Бэкона, Френсиса Чентри, Джейкоба Эпстайна и притаившийся в нише скульптурный портрет в полный рост философа Джона Локка, шедевр Майкла Рисбрака (1757). Почти в каждой часовне вас ожидает искусствоведческий сюрприз, а вернее всего не один: в Леди-Маргарет-холле это ранний триптих Эдварда Бёрн-Джонса (1862); в Сент-Эдмунд-холле – алтарный образ валлийского художника Сери Ричардса («Христос в Эммаусе»), а в часовне Нью-колледжа, как будто мало одного Эль Греко («Святой Иаков», 1610), вас ожидают еще витраж Джошуа Рейнольдса (1777) и «Лазарь» Джейкоба Эпстайна (1948), высвобождающийся из гробовых одежд, – скульптура из известняка, воплотившая пафос религиозных сомнений послевоенного времени.
        В точности никому неизвестно, какими шедеврами владеют колледжи. Поскольку это частные институты (да и в целях безопасности), они не дают полных сведений о своих собраниях. Вероятно, многие колледжи и сами не знают, какими сокровищами обзавелись на протяжении столетий. В Леди-Маргарет-холле и колледже Св. Анны имеются коллекции произведений английских художников xx века (Стенли Спенсер, Пол Нэш, Дэвид Джонс, Кристофер Вуд и др.), в Вустер-колледже – коллекция архитектурных эскизов от Иниго Джонса до Уильяма Бёрджеса, в Кэмпион-холле – собрание религиозного искусства: от Средневековья до модерна, в Пемброк-колледже – коллекция британского послевоенного искусства (Линн Чэдуик, Элизабет Фринк, Патрик Хирон, Том Филипс и др.). Но произведения искусства отнюдь не всегда доступны для посетителей, за исключением разве что тех, что принадлежат Крайст-Черч-колледжу. Для собрания этого колледжа, несомненно самого крупного и значительного в Оксфорде, в 1968 году была построена картинная галерея. Впрочем, не подчиняется ни городу, ни государству и Эшмоловский музей – университетский музей с мировым именем, подобный музею Фицуильяма в Кембридже и Лондонскому институту Курто.
        Американский художник Рональд Б. Китай был «ошеломлен на всю жизнь» рисунками Рафаэля и Микеланджело, представленными в Эшмоловском музее. В конце 1950-х годов Китай бывал там почти каждый день, посещая занятия школы рисования Рёскина. Эту школу, ныне переехавшую на Хайстрит, Джон Рёскин открыл в Университетских галереях, как тогда еще назывался Эшмоловский музей, в 1871 году. Часть коллекции, используемую в качестве учебного материала, Рёс кин передал в собственность университета: около ста пятидесяти своих рисунков, семьдесят семь набросков Уильяма Тёрнера и внушительное собрание прерафаэлитов, к которым когда-то принадлежал и сам. Рёскин преподавал в Оксфорде почти пятнадцать лет, стал первым профессором изящных искусств. До сих пор этот курс пользуется особой популярностью благодаря знаменитым искусствоведам, читающим его, в частности Кеннету Кларку, Эрнсту Гомбриху, Фрэнсису Гаскеллу и Чарлзу Хоупу, выпускнику Баллиол-колледжа, нынешнему директору Варбургского института.
        Тем более приятно, что, несмотря на исчерпывающую полноту, с которой в Оксфорде представлено классическое искусство, здесь есть и музей современного искусства. Именно в нем, а не где-нибудь в Лондоне, прошли первые в Британии персональные выставки Йозефа Бойса, Карла Андре и других пионеров авангарда. Не имея собственного собрания, музей с самого основания в 1965 году регулярно организует на своей территории знаковые выставки, дебаты о проблемах восточноевропейского и не только европейского искусства, а также о самых разных аспектах визуальной коммуникации. И все это, при щедрых дотациях города, происходит в здании бывшей пивоварни на Пемброк-стрит.

    Ульи с веерными сводами архитектура в Оксфорде

        Красоты Оксфорда, по большей части архитектурные.
    Макс Бирбом. «Зулейка Добсон» (1911)

        Подобно стеклянной пирамиде громоздится над этим городом прошлое, будто весь Оксфорд – один-единственный памятник и одновременно кладбище идей, уложенных вековыми слоями. Я стоял на колокольне церкви Св. Девы Марии, невольно встречаясь глазами с готическими химерами на водосточных желобах, и смотрел вниз на Редклифф-сквер, заглядывал в лабиринты переулков и фронтонов, скользя взглядом по серым крышам колледжей, их зеленым внутренним дворам, вдоль бесконечной вереницы башен, куполов и печных труб. Оглядывая открывшуюся панораму, я чувствовал примерно то же самое, что и герой Томаса Гарди, каменщик Джуд Фоули, приехав в Крайстминстер: «Город раскинулся перед ним, как раскрытый учебник по архитектуре».
        В Оксфорде на относительно небольшом пространстве взгляду доступна вся история английской архитектуры: от норманнских культовых сооружений до торговых центров в эстетике постмодернизма. Готика, ренессанс, неоготика, георгианский и викторианский стили – все эти эпохи так или иначе представлены здесь. Кристофер Рен, Николас Хоксмур и Джеймс Гиббс, Уильям Баттерфилд, Эдвин Лаченс, Джеймс Стирлинг – ведущие архитекторы страны – возводили свои шедевры в провинциальном городе, словно считали его второй столицей. Утверждалось, что Гитлер распорядился не бомбить Оксфорд, так как после окончательной победы собирался учредить там центр нацистской администрации для управления покоренной Англией. Однако в отсутствие документальных свидетельств, возможно, следует принять популярную версию: он не стал бомбить Оксфорд, потому что после войны надеялся получить там почетную докторантуру.
        Начиная со Средневековья и на протяжении последующих семисот лет в Оксфорде, как и в Кембридже, комплексная архитектура колледжей получила небывалое по многообразию и полноте развитие. Отгородившись от остального мира высокими стенами, священные замки учености, созерцательные в своей исключительности, становились фасадами вовнутрь и задом к улице. Символом соответствующего способа обучения может служить всегда готовая к обороне сторожевая башня ворот с узкой дверкой в мощном портале – игольное ушко в другой мир. Тот, кто входит сюда, привлекает внимание и к себе самому, и к ученому сообществу.
        Но не частные холлы, а пришедшие им на смену колледжи стали развивать особую архитектуру, способную отразить их корпоративную самобытность. Прототипом автономного средневекового учебного заведения стал Мертон-колледж, основанный в 1264 году, прародитель всех колледжей. Столовая, дом ректора, часовня – здания группируются вокруг центрального внутреннего двора, будто что-то стягивает их к центру. Скамьи в часовне стоят друг напротив друга, подобно сиденьям для членов правящей партии и оппозиции в нижней палате парламента – позднее эхо взаимного расположения хористов в монастырских церквах. Примечателен лестничный принцип, воплощенный в ансамбле его главного двора Мобквод. Комнаты связаны не коридором, а общей лестницей, каждая существует сама по себе. Жилища студентов размещены по вертикали, а не по горизонтали вдоль одного коридора. Именно расположение комнат в Мертон-колледже, обеспечивающее покой и уединение, послужило образцом для более поздних построек. Лишь в 1870 году Кибл-колледж покончил со средневековым лестничным принципом; его примеру последовали женские колледжи, расположившие комнаты по сторонам коридора.
        Через сто лет после первой ласточки епископа Уолтера де Мертона в Оксфорде появился самый впечатляющий с архитектурной точки зрения колледж в тогдашней Англии – Нью-колледж, основанный Уильямом Уайкхэмом, епископом Винчестерским в 1379 году. Поначалу все основные строения задумывались как единое целое и располагались регулярно, как в аббатстве. Трапезная и часовня «спиной к спине» занимали северную сторону двора, почти в четыре раза превосходившего по размерам мертоновский Моб-квод. На втором этаже трапезной была предусмотрена открытая стропильная конструкция, как в главном зале средневековой усадьбы, в самом дальнем конце которой на специальном помосте пировали господа, – как и везде, за high table здесь трапезничали члены колледжа и их гости. Возвышенное положение академической элиты играет особую роль в колледжской мифологии. Хотя, как отмечает Хавьер Мариас, «высоким» стол назывался лишь потому, что стоял на возвышении, а вовсе не из-за того, «что качество блюд на столе либо качество застольных бесед было таким уж высоким».
        Прусский зодчий Карл Фридрих Шинкель, путешествуя по Англии в 1826 году, посетил и Оксфорд, но задержался ненадолго, так как особого впечатления город на него не произвел. Колледжи, по его словам, выглядят «очень богато и своеобразно», но «архитектура везде повторяется». В этом Шинкель ошибся. Его противоречивое суждение свидетельствует лишь о том, что повторения являлись необходимой частью архитектурной программы. Часовня и парадный зал, сторожевая башня ворот и библиотека, внутренние дворы и сады – одни и те же элементы, на которых строится колледж, подобно вариациям в фуге Баха.
        Помимо структурного родства колледжи связывает и общая манера не доверять моде – как интеллектуальной, так и архитектурной. Ренессансных мотивов, весьма заметных в очертаниях дворца Хэмптон-корт, резиденции кардинала Уолси, не стоит искать в зданиях основанного им колледжа. Крайст-Черч-колледж прочно стоит на столпах готики – настолько прочно, что и в 1640 году над лестницей его парадного зала был воздвигнут веерный свод, совершеннейший анахронизм по тем временам. Похожие своды венчают сторожевые башни ворот Уодхэм-колледжа и Ориел-колледжа (1620–1622), часовню Брасенос-колледжа (1665), а в залах Эксетер-колледжа, Уодхэм-колледжа и Ориел-колледжа имеются еще и окна в готическом стиле, а также веерные своды: в общем, сплошные готицизмы. Что это – готика, пережившая свой век, готика после собственной смерти или сознательная ее реанимация?
        Как пишет историк архитектуры Николаус Певзнер, «странный стиль, с которым в Оксфорде сталкиваешься чаще, чем в любой другой части Англии (где неоготика вообще распространена в целом более, чем на континенте), – знак антикварных предпочтений и одновременно неприятия радикальных перемен». Постоянной оглядкой на средневековую архитектуру колледжи вновь и вновь утверждают непрерывность преемственности. В этом всегда была сила Оксфорда, более значимая, чем любые стилистические инновации; но одновременно и его слабость – угроза примитивного традиционализма.
        Раскрытой средневековой книгой предстает фасад Бодлианской библиотеки, опутанный позднеготическими декоративными арками, – чистая перпендикулярная готика (1612). Первая неоготическая часовня в Оксфорде – часовня Тринити-колледжа (1691) с оригинальной резьбой по дереву Гринлинга Гиббонса. Довольно поздно, да и то лишь изредка, в архитектуре колледжей проявляются ренессансные мотивы, – ярче всего в ансамбле внутреннего двора Сент-Джон-колледжа Кентербери-квод, где весьма любопытно их переплетение с элементами готики и барокко (1631–1636). Неприятие итальянского Ренессанса, по словам Певзнера, «особенно смущает, ведь Оксфорд играл столь значимую роль в английском гуманизме xv века».
        Важнейшие университетские церемонии проходят в помещении Шелдоновского театра. В 1631 году ровесник века молодой профессор астрономии Кристофер Рен сделал эскиз этого «чуда юности», как назвал его друг Рена Джон Ивлин. Театр был первым официальным заказом Рена в Оксфорде, как и часовня Пемброк-колледжа в Кембридже. Так что и то и другое – творения гениального дилетанта.
        Величайший архитектор Англии на самом деле вовсе даже не архитектор, а ученый-естественник. Еще в бытность студентом Уодхэм-колледжа, Рен придумывал всякие полезные вещи вроде регистратора погоды или алфавита для глухонемых. Его страсть к решению сложных технических проблем пышным цветом расцвела в подвесных конструкциях крыши Шелдоновского театра. Классическое по силуэту здание сообщает Оксфорду масштабность. Примерно тогда же Рен входил в комиссию по реставрации собора Св. Павла, и это обстоятельство оказало влияние на всю его дальнейшую жизнь. Гораздо позже, давно уже став королевским архитектором и дворянином, он принимал участие в проектировании оксфордских колледжей: в 1681–1682 годах он завершил облик Тюдор-хоф, внутреннего двора Крайст-Черч-колледжа, построив большую сторожевую башню Том-тауэр. Но лично мне больше всего нравится его ранняя работа, солнечные часы Олл-Соулз-колледжа, проект 1659 года. С барочной пышностью расположились они на южной стене библиотеки и отсчитывают время: «Все проходит, но принимается в расчет».
        Англия – страна солнечных часов. Древнее гномоническое искусство пестовалось в Оксфорде особо, словно в тенистых владениях колледжей солнце хотели не только учесть, но и научиться заклинать при помощи орнаментальной фантазии, астрономической изощренности и магии латинских изречений. На колоннах первого двора колледжа Корпус-Кристи можно насчитать двадцать семь самых разных солнечных часов – подлинный триумф христианского небесного искусства 1579 года рождения. На стенах Мертон-колледжа, Брасенос-колледжа, Крайст-Черч-колледжа, в их внутренних дворах и садах и даже вместо стекол в окнах лестницы Юниверсити-колледжа – повсюду солнечные часы: их обустройство наряду с украшением водосточных желобов было одним из популярнейших в Оксфорде архитектурных развлечений.
        Вернемся в Олл-Соулз-колледж, член конгрегации которого Кристофер Рен когда-то следил за движением звезд и подсчитывал финансы. Его лондонский ассистент Николас Хоксмур спроектировал башни-близнецы для Олл-Соулз-колледжа (1716–1736), странный отзвук готики в георгианской Англии. Хоксмур мечтал с размахом застроить весь город в римско-барочном стиле, однако пожар так и не пришел ему на помощь, как Рену в Лондоне, а оксфордским заказчикам делалось не по себе от его эксцентричности. Ему позволили построить лишь здание Кларендон-билдинг да кое-что для Олл-Соулз-колледжа. Самый смелый проект Хоксмура, ротонду новой библиотеки, уже после его смерти воплотил в жизнь другой человек, шотландец Джеймс Гиббс. А круглая Камера Редклиффа (1737–1748) с уходящим вверх куполом теперь представляет собой самый элегантный книжный мавзолей Англии – смешение барокко Кристофера Рена и классицизма родом из Рима, города, где учился Гиббс. Католик и якобит Джеймс Гиббс создал в Оксфорде только один архитектурный шедевр.
        В архитектурный расцвет Оксфорда, пришедшийся на начало xviii века, внесли вклад еще двое дилетантов. Генри Олдрич, декан Крайст-Черч-колледжа, решил добавить к своему колледжу еще один жилой блок – так появился квартал Пекуотер-квод (1705–1714), чьи флигели и внутренние дворы организованы подобно фасадам дворцов итальянского Возрождения. Южный флигель, библиотеку с коринфскими колоннами, спроектировал в 1717 году Джордж Кларк, член Олл-Соулз-колледжа и архитектор-любитель. Декану Олдричу, классическому ученому и бонвивану, приписывают также городскую церковь Всех Святых (1706–1708); сейчас это здание используется колледжем под библиотеку. По заказу университета приверженец рококо-готики Генри Кин спроектировал обсерваторию Редклиффа, а Джеймс Уайетт увенчал ее в 1794 году Башней ветров в античном стиле – получилась самая необычная обсерватория своего времени.
        Практически все знаменитые английские архитекторы xix века отметились в Оксфорде своими главными или хотя бы второстепенными творениями – музеями, виллами, церквами, павильонами для крикета, – составив своеобразную антологию викторианских стилей и форм: от возрожденной античности в очертаниях Эшмоловского музея до уличных фонарей Джайлса Гилберта Скотта.
        Тому, кто опасается передозировки монументализма, каковым в избытке наделены здания Кибл-колледжа, построенные Уильямом Баттерфилдом, рекомендовал бы посетить часовню Вустер-колледжа: ее интерьер – мастерская работа Уильяма Бёрджеса (1864–1866), шедевр викторианского стиля, попурри из истории искусств, вплоть до вырезанного на деревянных скамьях силуэта Додо. Для птицы Додо, истинного гербового символа Оксфорда, была построена еще одна роскошная клетка – собор из чугуна и стекла под названием «Университетский музей» (1855–1860). Сконструировав этот выставочный зал, оксфордские приверженцы готики решились наконец сделать шаг в индустриальную эпоху.
        У каменщиков вроде Джуда Фоули из романа Гарди в xix веке было много работы по реставрации хрупких башен. Дым от сгоравшего угля за прошедшие столетия испортил стены настолько, что масштабная реставрация была неизбежной. Местный бутовый камень, привезенный когда-то из Хедингтона, давно не мог конкурировать в прочности с коралловым известняком из древних морских раковин, встречающимся даже в старейших строениях Оксфорда (например, в некоторых участках городской стены и колокольни Св. Михаила).
        Около 1825 года по городу прокатилась первая большая волна реконструкций. Поначалу использовали мягкий камень медового цвета, потом ему на смену пришел кремовый известняк из Линкольншира. Реставрационные вкрапления смотрелись грубо, а в стенах зданий Джизус-колледжа – настолько неряшливо, что Уильям Моррис резюмировал результаты работ так: «Погублено подделками». В наше время все чаще используется французский известняк, который дешевле и хуже, как полагают пуристы.
        Консервативное стремление Оксфорда воспроизводить стили прошлого преобладало также и в архитектуре xx века. Яркий тому пример – Наффилд-колледж, спроектированный в 1939 году и построенный в 1960 году, образчик котсуолдского усадебного стиля. Интернациональный стиль 1930-х годов добрался до Оксфорда с тридцатилетним опозданием. В 1958–1960 годах Майкл Пауэрс возвел общежитие Сент-Джонс-колледжа, шестиугольные помещения которого прозвали сотами: многоугольный зигзагообразный фасад, огромные стеклянные окна в металлических рамах – первые признаки модерна на берегах Исиды (то есть Темзы). А потом архитектура xx века нагрянула сюда по-настоящему, расщедрившись на целый колледж, целиком и полностью оборудованный Арне Якобсеном, включая мебель и столовые приборы: колледж Св. Екатерины (1960–1964). Еще несколько лет спустя сэр Джеймс Стирлинг спроектировал общежитие для Куинс-колледжа: Флори-билдинг на берегу Черуэлла, чудовищный образчик функциональной архитектуры (1966–1971).
        Весьма хаотично и без какого бы то ни было архитектурного блеска осваивалась и «научная» территория, к северу от Саут-Паркс-роуд, ныне плотно застроенная зданиями естественно-научных лабораторий и институтов. Единственное достойное упоминания сооружение у самой ее границы – спроектированная сэром Лесли Мартином и Колином Сент-Джоном Уилсоном библиотека юридического факультета (1961–1964): длинные оконные проемы и кубы из кирпичей песочного цвета позволяют отнести здание к стилю баухаус.
        На исходе xx века университет пережил самый большой строительный бум в истории. Из-за растущего числа студентов колледжам требовались все новые жилые и учебные помещения. Около тридцати миллионов марок Сент-Джонс-колледж заплатил Ричарду Маккормику за квартал Гарден-квод (1993), счастливо соединивший традицию и современность. Большинство новых зданий солидны и скучны, лишены оригинальности и выдержаны в постмодернистском или неогеоргианском стилях. Показательны здания Гроувбилдингз Магдален-колледжа (1994–1999), спроектированные Деметрием Порфириусом, – чистый неоклассицизм прекрасной ручной работы. Ностальгический облик и удобные интерьеры ориентированы еще на один тип потребителей (помимо студентов), играющий все более заметную роль в жизни Оксфорда: на бизнесменов и участников конференций, заполняющих учебные помещения в долгие месяцы каникул. К концу столетия в качестве застройщика университет создал целый ряд millenium buildings (зданий тысячелетия), в том числе экономический факультет сэра Нормана Фостера (на Мэнор-роуд) и бизнес-школу Саида, построенную Джереми Диксоном и Эдвардом Джонсом рядом с вокзалом.
        Новые здания, возведенные за пределами университета, отвратительны в такой же степени, как все английские городские постройки xx века. В один из старейших кварталов на Куин-стрит умудрились втиснуть два торговых центра: Вестгейт (1972) и Кларендон-центр (1984), выдержанных в духе постмодернистского орнаментализма – сплошь зеркальное стекло. В «супермаркетном стиле» 1990-х построен новый вокзал, Oxford’s terminal disaster (The Observer). Уильям Моррис пришел бы в ужас. Еще в 1885 году он выступал против сноса старых домов и бестолкового городского планирования. По его мнению, культура Оксфорда погрязла в коммерции: «Надо ли говорить о деградации, которая столь стремительно охватила город, все еще один из самых красивых на свете, город с особым окружающим его миром, так что если бы у нас была хоть капля здравого смысла, мы обращались бы с ним как с подлинной жемчужиной, чью красоту необходимо сберечь любой ценой».
        Лишь в 1968 году одна из частей северного Оксфорда первой попала под действие Программы по охране памятников. Теперь таких охранных зон в Оксфорде больше двенадцати. Почему же так поздно? Ведь еще в 1927 году была создана организация по охране Оксфорда – Oxford Preservation Trust. Этот трастовый фонд ставил целью всеми силами оберегать классическую панораму «грезящих шпилей». Он выкупил часть холма Боарз-хилл и другие земельные участки, чтобы помешать неконтролируемой застройке, – похвальное, но недостаточное решение. На протяжении столетий сами колледжи, крупнейшие в городе землевладельцы, продавая земли, способствовали застройке, на которую теперь громче всех жалуются. Политика сохранения «зеленого пояса» в окрестностях Оксфорда, включающая строгие ограничения на строительство в девятьнадцатикилометровой зоне вокруг Карфакса, последовательно проводится лишь с 1947 года. Тем активнее плодятся теперь населенные пункты за пределами зоны, а старые поселения вроде Уитни или Вудстока превратились в города-спутники Большого Оксфорда. А вот луг Крайст-Черч не изменился с тех самых пор, когда Уильям Тёрнер однажды в 1800 году в сумерках писал свою акварель: вид через заливные луга на купола церквей от Сент-Олдгейт до Св. Девы Марии, силуэты на фоне неба. Как раз по этим лугам город хотел проложить дорогу, чтобы разгрузить Хай-стрит. В ожесточенной борьбе за прогулочную зону Мертон-колледжа, в тянущихся годами судебных слушаниях, протестах, проектах получил продолжение исторический конфликт town и gown, пока не стало ясно: проще проложить трассу на Луне, чем через луг Крайст-Черч. Чтобы разрешить общеизвестную транспортную проблему, нужно просто изменить направление Темзы, направив ее по Хай-стрит, – предложил когда-то Джон Спэрроу, эксцентричный ректор Олл-Соулз-колледжа, прозванный Warden of All Holes из-за своих всем известных гомосексуальных предпочтений.
        В середине 1980-х годов Оксфорд вновь пришел в волнение. Защитники окружающей среды выступили против строительства окружной дороги А40 в северной части города. Сегодня шестирядный хайвей М40 проходит через долину Черуэлла, грубо вспарывая классический ландшафт, и этому не смогла помешать даже леди Баллок, жена знаменитого историка, пригрозившая, что ляжет на землю перед бульдозерами.
        Джон Бетджемен называл Оксфорд хаосом, чуждым всякого планирования. В самом деле и город, и университет в качестве землевладельцев на протяжении многих столетий проводили в строительстве политику апартеида: каждый за себя и часто друг против друга. В наши дни сотрудничество между ними давно стало естественным. Но и оно пока не снимает противоречий – ни при обустройстве технопарка, который с 1985 года появился на краю луга Порт-мидоу, ни при строительстве Оксфордского центра изучения ислама в Нью-Мэрстоне (2001). Самый большой исламский учебный центр в Англии, построенный по проекту египтянина Абделя Вахида Аль-Вакиля, имеет очертания типичного оксфордского колледжа: внутренние дворы отчасти как в Альгамбре, отчасти напоминают средневековые галереи – смешение готики и ислама, гибрид восточной и западной архитектур, увенчанный минаретом и куполом мечети, последним экзотическим дополнением к «грезящим шпилям».

    О мальчиках-хористах и гремучих мошонках: музыка в Оксфорде

        Пока его поезд подбирался все ближе к Оксфорду, городу громогласных хоров, как его окрестили когда-то из-за вездесущей музыки, Николас с удовольствием припал к своей бутылке виски.
    Эдмон Криспин. «Убийство перед премьерой» (1971)

        На краю лужайки Магдален-мидоу под сенью дикой вишни сидят два студента и играют на скрипке ирландские народные песни: «Если нет дождя, мы всегда упражняемся здесь, на природе». Около полудня в часовне Уодхэм-колледжа на возвышении для органа студентка вместе с учительницей поет шубертовскую Ave Maria. Гуляя по дворам и садам колледжей, почти в каждом слышишь, как где-то играют на рояле.
        Оксфорд – город музыки. Но еще раньше, едва приехав сюда, сквозь грохот транспорта вы слышите колокольный звон: поют колокола Магдален-колледжа, Мертон-колледжа и Нью-колледжа, церкви Св. Девы Марии, Линкольн-колледжа, собора Крайст-Черч, а также колокола семи церквей в центральной части города – отовсюду доносится высокий и низкий, тяжелый и легкий небесный звук. Когда Чарлз Райдер, студент из «Брайдсхеда» Ивлина Во, в последнее воскресенье учебного года шагал по центральной аллее своего колледжа «через мир благочестия», его со всех сторон окружали прихожане и звуки колоколов. Давно нет былого благочестия, но церкви остались – по крайней мере шестьдесят пять англиканских церквей и колледжских часовен. Нигде в Англии, кроме Лондона, не найти столь высокой концентрации колоколов на единицу площади. Ничего удивительного, что не только верующие, но и звонари играют в городе не последнюю роль. Вскоре после Реформации колокольный звон вошел в моду в среде молодых джентльменов – gentelmen-ringers (звонарей-джентльменов). Правила игры установил кембриджский мастер колокольного звона Фабиан Стедмен. В трактате Tintinnalogia (1668) он разработал искусство переменного звона в том виде, в каком оно практикуется и поныне, достигнув такой виртуозности, что Георг Фридрих Гендель, к примеру, всегда считал колокола национальным английским инструментом.
        Change-ringing (переменный звон) – математически обоснованный, нередко часами длящийся ритуал, своеобразная смесь дзен-буддизма и крикета для колоколен. У этого командного спорта звонарей до сих пор имеются болельщики во многих колледжах. Мастера переменного звона клуба «Оксфорд Юниверсити», основанного в 1872 году, регулярно упражнялись в церквах Св. Марии Магдалины и Св. великомученика Фомы, а временами также в церквах Сент-Кросс, Сент-Эбби и в приходской церкви Олд-Мерстон. В Оксфорде работают настоящие виртуозы – например, команды Магдален-колледжа или Наффилд-колледжа, а в 1958 году был установлен мировой рекорд: двенадцать тысяч шестьсот смен за шесть часов двадцать минут. Уважаемым членом академического Союза звонарей был и Джон Бетджемен. Колокола сопровождали его всю жизнь: со времен учебы в Магдален-колледже и до знаменитых стихотворных мемуаров, озаглавленных «Созванные колоколами».
        Следуя зову колоколов, удается порой насладиться и самой прекрасной музыкой, какую в состоянии предложить только Оксфорд, причем совершенно бесплатно: церковной хоровой музыкой в классической английской традиции от Уильяма Бёрда до Бенджамена Бриттена. Evensong (вечерняя месса) – элемент университетской жизни, наиболее строго оберегающий собственное монастырское происхождение. Как правило, часовая вечерняя молитва поется только во время учебных триместров, хотя не у всех колледжей есть хоры. Свои хоровые школы имеются лишь в Крайст-Черч-колледже, Магдален-колледже и Нью-колледже, у них же – лучшие хоры. Эти хоры давно стали звездами популярного жанра и ездят по миру с концертами. В 1996 году хор Нью-колледжа с программой церковной музыки попал не только в топ-листы классических исполнителей, но и в поп-чарты.
        Шестнадцать мальчиков в жестких стоячих воротничках, младшие из которых едва видны из-за скамей, становятся к вечерне напротив хормейстера; за ними четырнадцать более взрослых певцов в черно-белых одеждах, и все они вместе поют своему Господину псалом, и господин их (если на миг позабыть о Боге) – Эдвард Хиггинботтом. Хормейстер, человек с длинными тонкими пальцами, как на картинах Эль-Греко, которыми он, подобно заклинателю змей, шевелит где-то над сопрано, тенорами и басами, пока не заставит тридцать голосов слиться в единый тон, лучше всего без музыкального сопровождения – в чистый и ясный звук, который он удерживает между певцами, модулируя каждым пальцем, дирижируя к тому же бровями, словно крылатые ангелы высоко под потолком тоже входят в состав хора; и еще несколько секунд парят в воздухе пальцы, пока не растворится последний, не слышный уже звук – аминь – прекрасный и долгий, как сама вечность. Лишь иногда, в Хеллоуин, канун дня Всех Святых, его серафимоподобные певцы притаскивают и водружают на хоры красную маску дьявола.
        Удивительные голоса, пестующие григорианские песнопения Cantus planus, справляющиеся с виртуозной полифонией поздней сакральной музыки, голоса Фаринелли, контртеноры, живущие под постоянной угрозой мутации голоса и отсева на экзаменах, год за годом, вновь и вновь, на протяжении столетий… С 1379 года поют они в Нью-колледже, исполняя волю основателя, Уильяма Уайкхэма. Хористы собора Крайст-Черч по-прежнему носят плоские тюдоровские шапочки эпохи кардинала Уолси, а в Магдален-колледже начиная с 1458 года, перед тем как приступить к исполнению вечерней молитвы при свечах, поверх красных одежд они надевают белые накидки. Огромная сила исходит от этих хоров, от их простоты и вокальной мощи, внутренней гармонии по ту сторону ритуалов и религий. Кто хоть раз слышал Miserere Грегорио Аллегри в среду Страстной недели в часовне Магдален-колледжа, не забудет этого никогда.
        При этом хоры разных колледжей различаются не меньше, чем сами колледжи: даже вечернюю службу они начинают в разное время. В Магдален-колледже служба начинается ровно в шесть, в Нью-колледже – в четверть восьмого, а в Крайст-Черч-колледже – точно в пять минут седьмого. Ничего удивительного, что informator choristarum (распорядитель хора) в Магдален-колледже именуется совсем не так, как его коллеги-канторы, и это не просто другой стиль. Помимо участия в церковных литургиях все три знаменитых оксфордских хора связывает одно – любовь к сакральной музыке тюдоровской эпохи. То же роднит их с соперниками из Кембриджа, признанными коллективами Кингз-колледжа и Сент-Джонс-колледжа. Репертуар охватывает музыку тюдоровских мастеров: Уильяма Бёрда, Томаса Таллиса, Орландо Гиббонса – и простирается до Палестрины, Монтеверди и Орландо Лассо. Они поют все, от мотетов Возрождения до хоралов и барочных кантат. В течение недели здесь можно услышать в хоровом исполнении Генделя, Баха, Пёрселла, а также Пендерецкого и Стравинского вкупе с Брукнером и Бриттеном, английских классиков xx века: от Эдуарда Элгара и Воана-Уильямса до Майкла Типпетта и последних сочинений Джона Тейвенера.
        Один из любимейших композиторов университетских хоров – Орландо Гиббонс. Когда-то он, родившийся в Оксфорде и сделавший карьеру композитора в Лондоне, был одним из них – мальчиком из кембриджского хора. Потом играл на спинете при дворе Якова I, был органистом Вестминстерского аббатства, столь виртуозно владевшим клавишными, что прослыл величайшим аппликатором эпохи. Один из самых известных хоралов Гиббонса – «О, бейте в ладоши!», контрапунктный необычайно трудный фрагмент, который никто во всей стране не исполняет лучше хора под управлением Эдварда Хиггинботтома, мастера вокального «аминя». Композитор Уильям Уолтон в 1916 году также начинал хористом в Крайст-Черч-колледже. В четырнадцатилетнем возрасте он написал для своего хора литанию «Падайте, падайте, медленные слезы» – самую раннюю из сохранившихся его композиций. А брат Генри Пёрселла Даниэль был кантором Магдален-колледжа и при этом изрядным юмористом, за что получил прозвище Punmaster General. В часовне Нью-колледжа начинали международную карьеру контртеноры Джеймс Боумэн и Роберт Холлингуорт. Еще один певец колледжа, Джереми Саммерли, ныне дирижирует одним из лучших хоров Британии – Schola Cantorum.
        Ежедневное участие в вечерней службе в колледжской часовне на протяжении столетий оставалось университетской традицией, как и ношение мантии. Сегодня вечернюю мессу посещают в основном туристы, а не студенты. Случается, особенно зимой, что хор многочисленнее слушателей. Тогда он поет преимущественно для «каменных гостей» – пророков, апостолов и святых, скрытых в сумеречных нишах алтарной стены. Но даже в пустом помещении хористы поют с такой же сосредоточенностью, как в дни религиозных праздников, когда в часовне яблоку негде упасть. На самом деле публика им не нужна. Разве не пели они с самого начала лишь во славу Господа своего и за душевное здравие основателей? Правда, помимо изначальной обязанности у них давно появились новые, способствующие прославлению уже их самих: международные турне, многочисленные компакт-диски, выступления на торжествах, по телевидению, в фильмах об Оксфорде. Но ни одна студия, никакие акустические изыски не способны заменить часовню, воссоздать волшебство вечерни. Ибо одним из важнейших элементов церковной музыки является попеременное воздействие прекрасной архитектуры и Божественных звуков.
        Раз в год мальчики из хора Магдален-колледжа поднимаются на колокольню, чтобы в рассветных сумерках исполнить майские песнопения. В шесть утра они начинают старинный евхаристический гимн Te Deum Patrem Colimus. На Хай-стрит, где собираются тысячи студентов, горожан, туристов, воцаряется тишина. Так заканчивается самая долгая ночь в Оксфорде, и тот, кто выдержал празднество до конца, отправляется завтракать в колледж, паб или одно из городских кафе. По улицам проходят моррис-танцоры, молодые люди с венками из плюща и вербы на головах. Кто-то танцует с плюшевым медведем. Кто-то несет огромный картонный пенис с мошонкой-погремушкой и вагину из красного бархата. «В этом есть вульгарность, что-то языческое, сумасшедшее», – говорит в фильме Ричарда Аттенборо по роману Майкла Крайтона «Земля теней» (1994) оксфордский дон Джек американской подруге Джой, приглашая ее поучаствовать в праздновании летнего солнцестояния на колокольне Магдален-колледжа.
        Музицирование – часть жизни колледжей, такая же, как театр или спорт. Помимо огромного числа всевозможных музыкальных сообществ в Оксфорде есть два оркестра, состоящих почти исключительно из студентов и преподавателей университета, а кроме того, множество самых разных камерных коллективов (оркестров, хоров), в которых играют и поют и горожане – освежающая смесь town & gown, профессионалов и любителей. Не часто приходилось мне встречать исполнителей вдохновеннее, чем Оксфордский университетский оркестр, а публику искушеннее, чем в музыкальном салоне «Холивелл». «Однажды в программе было исполнение малоизвестного произведения Дворжака, – поведал мне Колин Декстер. – Органист застрял в пробке, мы сидели и ждали, а потом дирижер вдруг спросил, нет ли случайно среди зрителей человека, способного сыграть «Реквием» Дворжака? Поднялось тринадцать рук. Таков Оксфорд – все мы здесь обладаем избыточной квалификацией».
        Концерты происходят почти всегда и везде – в часовнях и церквах, в кафе «Фрейд», в доме музыки Жаклин дю Пре, в колледже Св. Хильды, в Шелдоновском театре, а также в неказистом здании на Холивелл-стрит. Музыкальный салон «Холивелл», один из старейших концертных залов Европы, открылся в 1748 году исполнением оратории Генделя. В июле 1791 года Йозеф Гайдн дирижировал там своей симфонией № 92 соль-мажор – так называемой «Оксфордской симфонией» – в канун чествований в Шелдоновском театре по поводу присуждения ему почетной докторской степени в области музыкального искусства. Самое необычное мероприятие состоялось здесь в 1920-е годы, когда будущий депутат от лейбористов Том Драйберг читал свои стихи через громкоговоритель, перекрикивая стук пишущей машинки, а в кульминационный момент раздался звук сливного бачка.
        Оксфордскую прописку имеют не только коллекция Ф. Бейта и квартет Аллегри – собрание исторических музыкальных инструментов и всемирно известный струнный квартет. Поп-группы Radiohead и Supergrass также родом из Оксфорда. Beatles были здесь в 1964 году, пусть только с одним концертом, организованным аферистом из Брасенос-колледжа Джеффри Арчером. Ринго Старр, понаблюдав за прытким Арчером, собиравшим пожертвования, заметил тогда: «Этот парень соберет мою мочу в бутылку и продаст за пять фунтов».

    Краткие жизнеописания: галактика оксфордских звезд

        Оксфорд всегда заставлял ее чувствовать себя дурой. Она не выносила Оксфорд.
    Вирджиния Вулф. «Годы» (1937)

    Элиас Эшмол (1617–1692)
        Сын шорника, учился в Брасенос-колледже, работал адвокатом, потом таможенником. Женившись на богатой вдове, смог в конце концов полностью отдаться своим естественнонаучным интересам. Эшмол основал Royal Society (Королевское общество), написал историю Ордена Подвязки и Ордена Розенкрейцеров, но всегда оставался прежде всего страстным коллекционером. Объединив любопытные редкости, собранные его лондонским другом, придворным садовником Джоном Традескантом-младшим, с собственным собранием монет и не только, он передал все это в дар Оксфордскому университету в 1683 году: так возник костяк старого Эшмоловского музея, первого публичного музея в Англии. На протяжении почти пяти десятилетий Эшмол, как и его современник Сэмюэль Пепис из Кембриджа, вел дневники, зашифрованные столь искусно, что оксфордскому специалисту Курту Йостену (кстати, немцу) удалось расшифровать их лишь в 1949 году.
    Сэр Исайя Берлин (1909–1997)
        Философ, историк, первый ректор Вольфсон-колледжа, интеллектуальный фланёр, курсировавший из Оксфорда в Вашингтон, от высшего общества к high table. Этот англичанин, по происхождению еврей из России, столь блистательно воплотил в себе оксфордский дух, что стал культовой фигурой, удостоенной более двух десятков почетных докторских степеней. Родился он в Риге, в детстве пережил падение царизма, в пожилом возрасте – крушение коммунизма.
        Тоталитарной модели мира противопоставлял свободу единичного: «Свобода – это свобода, а вовсе не равенство, не честность, не справедливость, не культура, не человеческое счастье и не спокойная совесть» («Две концепции свободы», 1958). Либерализм Берлина подчеркивает несовместимость двух базовых ценностей, толерантности и плюрализма как форм мышления и жизни.
        Он писал о Дэвиде Юме, Александре Герцене, Карле Марксе, Канте, Гердере, Гамане – мыслителях эпох Просвещения и модернизма, создавая историю идей, опирающуюся на конкретные личности. Его излюбленной формой оставалось биографическое эссе – рассказанная мысль, преподнесенная с «библейским красноречием» (Т. С. Элиот).
        Первый еврей среди членов конгрегации Олл-Соулз-колледжа за всю его пятисолетнюю историю и всего третий среди всех членов конгрегаций оксфордских колледжей. Интеллектуальное счастье, обретенное им в Оксфорде, он сумел передать дальше с легкостью и очарованием, необычайными даже для оксфордских мудрецов.
    Уильям Бакленд (1784–1856)
        Геолог, пионер палеонтологии, каноник собора Крайст-Черч. Щедро одаренный природой эксцентрик. Превращал свои лекции в старом Эшмоловском музее в подлинные зрелища. Еще до того как увидело свет дарвиновское «Происхождение видов», Бакленд протягивал своим слушателям окаменелости, поясняя, что в принятой теории происхождения речь идет об отношениях Бога к человеку, а не к рептилиям, и естественно-научные исправления в истории Творения, несомненно, имели место. Он был первым, кто в 1824 году дал научное описание динозавра Megalosaurus bucklandi. Квартиру в Крайст-Черч с ним и его семьей делили змеи, совы, хорьки и гиена по имени Билли.
        По причине ненасытного любопытства ученого на обед у них нередко подавали паштет из мяса носорога, шницели из пантеры или крота.
        Универсальное оксфордское воспитание принесло пользу его сыну Фрэнку Бакленду, тоже ученому-естественнику Фрэнк держал у себя ручного медведя, в шапочке и мантии сопровождавшего хозяина на вечеринки. Когда его отцу на Сицилии показали мощи Св. Розалии, старый Бакленд воскликнул: «Да это же кости козла!» А в Неаполе вдруг рухнул на колени перед пятнами крови Св. Януария, лизнул их языком и пришел к выводу, что перед ним моча летучих мышей.
        Многие окаменелости и минералы из коллекции Бакленда ныне находятся в Университетском музее.
    Роберт Бёртон (1577–1640)
        «Известный малому числу людей, но еще меньшему – волосе не известный, покоится здесь: Демокрит-младший, отдавший жизнь и смерть меланхолии», – выбито по-латыни на его надгробном памятнике в соборе Крайст-Черч. В 1621 году под упомянутым псевдонимом он выпустил книгу, сделавшую его знаменитым – «Анатомию меланхолии», горькую сатиру на суетность человеческих устремлений к знаниям. «Все мы ведем весьма сомнительную, угрюмую, беспорядочную, исполненную меланхолии суматошную жизнь, и если бы были в силах предвидеть грядущее и могли выбирать, то уж скорее отвергли бы столь жалкое существование, чем дали на него согласие». Даже религия не приносит утешения в напрасной Вселенной, которую Бёртон с его энциклопедической начитанностью взрастил в своем барочном сознании, проникнутом ощущением «тщеты всего сущего» гораздо более радикально, чем позднейшие мастера абсурда. «Анатомия меланхолии» – единственная книга, ради чтения которой доктор Джонсон вставал на два часа раньше обычного.
        Игнорируя шумный успех своей книги, Роберт Бёртон, ученый, духовный наставник Крайст-Черч-колледжа, до самой смерти оставался книжным червем. «Я не беден, не богат; я имею немногое, не хочу ничего».
        Обыкновенно он пребывал в унылом настроении и был молчалив, но умел рассмешить любое общество. Сам же рассмеялся лишь один раз, когда услышал брань лодочников на Темзе.
    Льюис Кэрролл (1832–1898)
        Сын чеширского священника, левша, глухой на правое ухо. В 1851 году поступил в Крайст-Черч-колледж, стал доцентом математики и остался там на всю жизнь. Очаровал маленькую девочку, а с ней и весь мир своими историями.
        Charles Lutwidge Dodgson, как его звали на самом деле, перемешал слоги своей фамилии и имен, латинизировал результат (Ludovicus Carolus), а затем вновь англизировал его, и получилось Lewis Carroll. Под этим псевдонимом он выпустил «Алису в Стране чудес» (1865) и «Алису в Зазеркалье» (1871) – детские книжки, превратившие его, по определению Джойса, в крестного отца всей современной литературы.
        Детство и бессмыслица, абсурдные игры логики стали убежищем, отдушиной его во многих смыслах стесненного существования. Художественные фотографии маленьких девочек, найденные после смерти писателя, создали скромному ученому репутацию любителя нимфеток. Хотя, вполне вероятно, что взгляд Доджсона был куда более невинным, чем наш нынешний, отравленный «Лолитой» взгляд.
    Ричард Докинз (р. 1941)
        Этнолог, первый заведующий кафедрой всеобщего естествознания, прозванный студентами Профессором Всеобщего непонимания.
        Тезис об эгоистичном гене как истинном двигателе эволюции обеспечил Докинзу известность далеко за пределами профессиональной среды. Гениальный популяризатор науки, автор бестселлеров «Эгоистичный ген» (1976), «Слепой часовщик» (1986), «Река, текущая из рая» (1995), «Расплетая радугу» (1999). Сам себя именует ортодоксальным неодарвинистом.
    Тимоти Гартон-Эш (р. 1955)
        Историк, придерживающийся традиции английского авантюризма, член конгрегации колледжа Св. Антония, где в 2001 году возглавил Центр европейских исследований. Описал переворот в Восточной Европе глазами очевидца («Столетие отправлено в отставку», 1990), проанализировал восточноевропейскую политику Германии («Во имя Европы», 1993) и собственное досье, собранное ШТАЗИ («Акт Ромео», 1997).
        В основе его книг – соединение журналистского расследования с архивной работой по изучению источников.
        На вопрос газеты Frankfurter Allgemeine Zeitung, какой у него любимый цвет, ответил вполне по-оксфордски: «Цвет колокольни Магдален-колледжа».
    Дороти Мэри Ходжкин (1910–1994)
        Специалист в области химии, кристаллографии и молекулярной биологии, работала сначала в Кавендишской лаборатории Кембриджа, затем, с 1936 года, – в Оксфорде. Автор новаторских работ о структуре пенициллина и инсулина.
        В 1964 году стала третьей женщиной в истории человечества, получившей Нобелевскую премию по химии – за исследования структуры витамина B12. В 1960-е годы присоединилась к движению протеста против атомной бомбы.
        Самая знаменитая ее ученица – Маргарет Тэтчер.
    Бенджамин Джоуэтт (1817–1893)
        Переводчик Платона, ректор Баллиол-колледжа, воплощение оксфордского высокомерия и викторианской этики успеха. Первый здесь я, мне Джоуэтт имя. / Знаний тут нет, но владею я ими. / В колледже этом я главный хозяин. / Нет знанья такого, чего я не знаю (студенческая эпиграмма, 1881). По словам Джоуэтта, он имел «принципиальное предубеждение против всех, кто ни во что не ставит предубеждения».
        Щекастый, как его называли, был маленького роста, внешне напоминал сову и вынашивал честолюбивые планы по превращению Баллиол-колледжа в самый интеллектуальный колледж Англии, по постепенной баллиолизации всего мира.
        «Я бы хотел управлять миром через своих учеников», – писал он Флоренс Найтингейл. Действительно, четверо выпускников Баллиол-колледжа с тех пор стали премьер-министрами, еще один, Джулиан Хаксли, сразу после войны возглавил ЮНЕСКО. В 1883 году Джоуэтт открыл Институт Индии, и сегодня Бодлианская библиотека владеет самым большим за пределами Индии собранием манускриптов на санскрите.
        Некий шотландский профессор сказал как-то Джоуэтту после доклада в Глазго: «Надеюсь, вы там, в Оксфорде, не думате, что мы вас ненавидим». – «Мы вообще о вас не думаем», – возразил Джоуэтт.
        В преподавании он придерживался такого же стиля. Прогуливаясь вместе с учениками, обыкновенно молчал, пока ученик не произносил что-нибудь вслух. Еще примерно с милю профессор продолжал идти молча, а потом заявлял: «Ваше последнее наблюдение было необыкновенно банальным».
    Уильям Лауд (1573–1645)
        Сын суконщика из Рединга, поднявшийся до архиепископа Кентерберийского, казненный во время гражданской войны как государственный изменник, похоронен в часовне основанного им Сент-Джонс-колледжа.
        В церковной политике жестко противостоял Реформации, а на посту ректора Оксфордского университета, напротив, проводил многочисленные реформы. Позаботился об открытии кафедры арабистики и создании первого письменного университетского устава. Именно «Лаудианский кодекс» начиная с 1636 года регулировал все вопросы академического самоуправления: от порядка проведения экзаменов до длины волос студентов. «Никто из студентов или преподавателей, ни в каком состоянии, не имеет права играть в ножной мяч на территории университета или в его окрестностях… Не следует поощрять отращивание локонов, как и вообще волос неподобающей длины».
    Клайв Стейплз Льюис (1898–1963)
        Литературовед, писатель-фантаст, философ и первый оксфордский дон, растиражированный в средствах массовой информации. В его родном Белфасте стоит памятник с надписью: «Этот человек влез в шкаф, ведущий в Нарнию». Популярностью обязан в первую очередь семи детским книгам о стране Нарнии и радиолекциям на религиозные темы.
        В 1929 году сменил атеизм на католицизм, в 1954-м – Магдален-колледж в Оксфорде на Магдален-колледж в Кембридже, продолжая жить в Оксфорде до смерти.
        За свою жизнь К. С. Льюис успел покинуть ряды социалистов, вегетарианцев и некурящих.
        Среди его поклонников были как поп-звезды (вроде Лайма Галлахера), так и Папа Римский Иоанн Павел II. Общий тираж его книг перевалил за сто миллионов.
        Те, кто их не читал, знают о нем по фильму «Земля теней» – истории позднего счастья холостяка-женоненавистника Джека с американкой Джой, истории любви и смерти в Оксфорде.
    Десмонд Моррис (р. 1928)
        Ученый-зоолог и автор бестселлеров, в Магдален-колледже защитил диссертацию о брачном поведении трехиглых колюшек, с успехом применял к человеку методы, опробованные на рыбах и обезьянах («Голая обезьяна», 1967).
        Несмотря на многочисленные и длительные поездки по миру, заявлял: «Для меня Оксфорд – само совершенство. У него только два недостатка: климат и проблемы с парковкой».
    Уильям Р. Моррис, лорд Наффилд (1877–1963)
        Сын батрака, в четырнадцать лет оставивший школу, чтобы ремонтировать велосипеды, и ставший впоследствии самым знаменитым автопроизводителем Великобритании. В 1912 году открыл «Заводы Морриса» в Каули. Там сходили с конвейера классические английские «Фольксвагены»: «Моррис-оксфорд» и «Моррис-майнор». Благодаря им Оксфорд превратился в индустриальный город, а Моррис – в лорда Наффилда.
        Ненавидел профсоюзы, неохотно принимал на работу ученых, оставался реакционером и ипохондриком даже в своей спонсорской деятельности. Но деньги давал щедро: открывал кафедры, закупал медицинское оборудование, основал Наффилд-колледж. За всю жизнь вложил в университет почти миллиард евро.
        Некоторые принципы его трудовой этики ныне звучат актуальнее, чем когда-либо: «Думаю, что нации, которая в современном мире рекламы тоскует по состоянию пренатального покоя, следует оставить всякую надежду на прогресс».
    И. Морс (1932–1999)
        Самый знаменитый оксфордский детектив. Сын таксиста, изучал классическую филологию в Сент-Джонс-колледже, но из-за несчастной любви так и не сдал выпускного экзамена. Обосновался в полиции и с тех пор постоянно изводил сержанта Льюиса цитатами из Аристотеля и правилами правописания: «Ближайший паб, Льюис. Нужно немного подумать».
        Главный инспектор Морс, никогда не писавший полностью своего имени (Индевор), – консервативный аутсайдер, любитель Вагнера и кроссвордов, холостяк и меланхолик в духе оксфордской традиции Роберта Бёртона. Морс не может видеть крови, любит стихи А. Э. Хаусмана, настоящий эль, реквием Форе и женщин с роскошным бюстом.
        После первого же публичного появления («Последний автобус на Вудсток», 1975) завоевал мировую славу книжного и телегероя. Жил в северной части Оксфорда, пока не был убит собственным автором и alter ego Колином Декстером в четырнадцатом его романе об инспекторе «День раскаяния» (1999).
    Джин Айрис Мёрдок (1919–1999)
        Эта гранд-дама английской литературы всегда оставалась философом и поэтом одновременно. Родом из Дублина, она выросла в Лондоне и обрела духовное отечество в Оксфорде. В течение пятнадцати лет преподавала философию в колледже Св. Анны.
        Ее первая книга о Сартре вышла в 1953 году, а год спустя увидел свет первый роман «Под сетью». Потом она написала еще двадцать семь романов, несколько театральных пьес, множество стихов и философских трудов.
        Называла себя христианкой, не верящей в Бога. В искусстве видела моральную дисциплину, в метафизике – моральное руководство. Платона считала своим личным божеством. Восхищалась Толстым, Достоевским, романистами xix века, чью традицию продолжала. В лучших романах («Море, море», «Черный принц» и др.) размышления о морали соединяются с напряженностью действия и искусными диалогами.
        Последние годы ее жизни, омраченные болезнью Альцгеймера, ее супруг, оксфордский литературовед и романист Джон Бейли, описал в «Элегии Айрис», одной из величайших любовных историй нашего времени, экранизированной с Джуди Денч в главной роли.
    Сэр Джеймс Мюррей (1837–1915)
        Сын деревенского портного, учитель, филолог, лексикограф. Почти тридцать лет провел, окруженный миллионами карточек, в сарае под крышей из гофрированного железа в саду своего оксфордского дома.
        Мечтал охватить карточками все английские слова, начиная примерно с 1150 года, целиком и полностью: определение, все значения в исторической перспективе, в том числе и давно вышедшие из употребления, множество примеров – и так для каждого слова. Первый том легендарного Oxford English Dictionary (Оксфордского словаря английского языка) вышел в 1884 году, последний – в 1928-м, через много лет после смерти Мюррея.
        На фотографиях он в черном фраке с развевающейся бородой патриарха. Его девиз: «Знать все о чем-нибудь и что-нибудь – обо всем».
        У Мюррея было двенадцать детей, девять почетных докторских степеней и один убийца в качестве незаменимого сотрудника: У. С. Майнор, психопат, отбывавший наказание в психиатрической больнице Бродсмура, откуда он на протяжении двадцати лет присылал Мюррею всевозможные примеры, так как тоже любил слова.
    Джон Генри Ньюмен (1801–1890)
        Главное действующее лицо англо-католического движения обновления (Оксфордского движения). Учился в Тринити-колледже, для чего, по его мнению, требовался единственный навык: пить, пить и пить.
        Его злободневные проповеди, звучавшие с кафедры университетской церкви Св. Девы Марии, породили подлинную ньюманию. Из дона сделался кардиналом, сменил веру, дважды потерпел неудачу в стремлении основать в Оксфорде католический колледж.
        Ньюмен – автор влиятельных трактатов; поэтических гимнов, поющихся и поныне (например, «Веди, добрый свет»), и автобиографии высоких литературных достоинств (Apologia pro Vita Sua). «Монашеская, отливающая серебром» проза кардинала Ньюмена впечатлила даже Джеймса Джойса, который дал ей это определение.
        В результате политических игр римской курии, страшившейся либеральных реформ, постепенно утратил влияние. Несмотря ни на что, всю жизнь продолжал бороться за сближение Англиканской и Католической церквей, за свободу науки и совести. В 1991 году Папа объявил его Venerabilis (достойным почитания). Для провозглашения святым не хватает лишь двух свидетельств о чудесах, связанных с его именем.
    Крейг Рейн (р. 1944)
        Сын ярмарочного боксера, лирик, либреттист, настоящий бородатый поздний хиппи и одновременно член конгрегации Нью-колледжа, где преподает английскую литературу. Рискует упасть с велосипеда, заглядывая девицам под юбки.
        Иногда озадачивает друзей глупыми вопросами типа «Полагаете, насекомые пердят?» Некоторых шокирует стихами вроде «Задница» или «Как это было», эротической элегией о смерти от СПИДа своей бывшей возлюбленной. Сборник стихов Рейна «Марсианин посылает домой открытку» (1979) стал хрестоматийным для так называемой марсианской школы в литературе. Сюрреалистический универсум, повседневная магия вещей – его главная тема: «Я донесу до тебя красоту фактов» («Глина. Местоположение неизвестно». 1996).
        Крейг Рейн, издатель литературного журнала Arete, женат на доценте-англистке Анне Пастернак Слейтер, внучке художника Леонида Пастернака, русского эмигранта, умершего в Оксфорде в 1945 году. История обеих семей от революции в России до наших дней легла в основу его стихотворного эпоса «История: домашнее видео» (1994).
    Альфред Лесли Роуз (1903–1997)
        Сын рабочего из Корнуолла, первый член конгрегации Олл-Соулз-колледжа пролетарского происхождения. Историк, специалист по эпохе Тюдоров, общеизвестный эгоист и всезнайка: «Меня не интересуют неинтересные люди. На самом деле я провел жизнь с Мильтоном и Шекспиром». Как-то заметил: когда критики оказываются «слишком глупы, чтобы понять, что я знаю о елизаветинских временах больше, чем кто-либо другой, приходится им на это указывать».
        Написал множество книг, столь популярных, что его прозвали Барбарой Картленд от истории. Самое спорное достижение: идентификация Dark Lady как шекспировского сонета, гениальная мистификация.
        Убежденный холостяк, замечен как в гомосексуальных, так и в гетеросексуальных связях, друг учившегося в Оксфорде Адама фон Тротта, который как-то признался: «Думаю, это был именно тот человек, какого я всегда надеялся встретить, человек, красивый во всех смыслах: и телом, и душой. Я не встречал никого – ни среди мужчин, ни среди женщин, – кто утолил бы эту мою тоску».
        Живя в Калифорнии, куда Роуз был приглашен преподавать в университете, регулярно звонил домой в Корнуолл, чтобы послушать, как мурлычет его кошка.
        С 1925 года вел дневники, до сих пор не опубликованные, – готовил своего рода бомбу замедленного действия для академической среды.
    Джон Рёскин (1819–1900)
        Сын виноторговца и пуританки, самый влиятельный историк искусства своего времени, сторонник Уильяма Тёрнера и прерафаэлитов, предвестник движения Arts & Crafts.
        Будучи студентом Крайст-Черч-колледжа, начал работу над главным своим трудом – «Современные художники», – в определенном смысле представляющим собой памфлет на промышленное уничтожение ландшафтов, отравление рек, архитектурное обезображивание городов. Без Рёскина не было бы такого учреждения, как National Trust (Национальный благотворительный фонд объектов культурного, исторического и природного наследия Великобритании). Первый среди членов колледжей профессор изящных искусств; в 1871 году основал в Оксфорде школу рисования и изящных искусств Джона Рёскина и преподнес ей в дар (а также в качестве учебного материала) блестящую коллекцию своих и чужих работ: «Ясно видно, что это поэзия, пророчество и религия – все в одном».
        Позднее в его отношениях с университетом, где подобное распространение понятия искусства на другие формы человеческой деятельности воспринималось с недоверием, возникла напряженность. В понимании Рёскина искусство и дизайн нераздельно связаны с моралью, религией, окружающей средой и общественными отношениями. Когда он, воплощая в жизнь собственное «Евангелие труда», хотел вместе со студентами замостить главную улицу в деревне Норт-Хински, оксфордские яйцеголовые подняли его на смех.
        В знак протеста против вивисекции в университете в 1885 году он отказался от профессорской должности, уехал из Оксфорда и никогда более не возвращался. Последние годы провел в Озерном краю.
        Центром исследований его жизни и творчества ныне является Рёскинская библиотека в университете Ланкастера, обладающая обширными материалами.
    Дороти Ли Сэйерс (1893–1957)
        Родилась в Оксфорде, как и другая писательница криминального жанра, Ф. Д. Джеймс. Отец Дороти, выпускник Магдален-колледжа, был священником и директором школы. Когда ей было всего шесть лет, он сказал: «Дорогая, ты уже достаточно взрослая, чтобы изучать латынь».
        Дороти Л. Сэйерс, учившаяся в Сомервилл-колледже, была прежде всего феминисткой, а также – мотоциклисткой, специалистом по средневековой литературе и переводчицей Данте. «Я ученый, севший на чужой пароход», – часто повторяла она. Детективы писала потому, что нуждалась в деньгах, и как только ей стало хватать на жизнь, бросила сочинительство и посвятила себя настоящей работе – высокой литера туре и религии, несмотря на то что успела стать подлинной Вирджинией Вулф криминального жанра.
        «Оксфорд – мое духовное отечество, мой священный город», – говорила она. «Оксфордский рай за стенами серого камня» – место действия ее предпоследнего романа о лорде Питере Уимзи – Gaudy Night (1935).
        Самый известный ее текст – рекламный слоган «Гиннесс» – это хорошо для вас»).
    Уильям Арчибальд Спунер (1844–1930)
        Достопочтенный профессор Спунер иногда путал начальные слоги разных слов. Невольное искажение им песнопения в часовне Нью-колледжа стало притчей во языцех: Kinkering Congs Their Titles Take. Выгоняя одного студента, Спунер прочитал ставшую легендарной нотацию: You have tasted two worms. You have hissed my mystery lectures. You can leave Oxford by the town drain! Подобные изречения еще при жизни Спунера вошли в оксфордский лексикон под названием «спунеризмы». А имя его стало нарицательным, являя пример того, сколь мощное креативное начало может нести в себе даже дефект речи, если речь идет об Оксфорде.
        С тех пор многие поколения студентов усиленно культивируют странность пресловутого дона, который, даже поднимая бокал за здоровье королевы – To our dear old Queen! – умудрился провозгласить – To our queer old dean! («За нашего старого гомика-декана!»).
     
        В оксфордском фольклоре Спунер персонифицирует клишированный образ глупого профессора: «Приходите сегодня к ужину, чтобы познакомиться с нашим новым преподавателем Кэссоном». – «Но ведь я и есть Кэссон». – «Не важно. Все равно приходите».
    Джон Рональд Руэл Толкиен (1892 –1973)
        Профессор англосаксонской литературы и языка, родившийся в Африке, в 1911 году пришел учиться в Оксфорд и оставался там с небольшими перерывами всю жизнь.
        В Оксфорде Толли, как звали его друзья, придумал языки эльфов синдарин и квенья и весь фантастический мир Средиземья. «Хоббит» (1937) и «Властелин колец» (1954) стали культовыми книгами 1960-х годов, питающими литературу последующих лет вплоть до «Гарри Поттера». В основе мифического мира Толкиена лежит противоборство могущественных мировых начал. «Гэндальфа в президенты!», «Фродо жив!» – возвещали значки и футболки поколения хиппи.
        Дж. Р. Р. Толкиен был подлинным магом языка, а его Средиземье – альтернативным миром, придуманным человеком, который ненавидел любые механизмы сложнее прялки. Общий тираж книг Толкиена давно превзошел сто миллионов экземпляров; комиксы, фильмы, настольные и компьютерные игры по их сюжетам продаются по всему миру.
        Иногда возле его надгробного памятника в Волверкоте, где выбиты имена Берена и Лютиэн (героев эпоса «Сильмариллион», увидевшего свет после смерти писателя), можно видеть фанатов в зеленых хоббитовских штанах. Благодаря кинотрилогии 2001 года с Иеном Маккеленом в роли Гэндальфа «Властелин колец» превратился в мировой блокбастер.
    Хью Тревор-Роупер, лорд Дакр (1914 –2003)
        В 1957–1980 годах профессор королевской кафедры истории Нового времени; в 1980–1987 годах – ректор Питерхаус-колледжа в Кембридже.
        Имел несчастье дважды в жизни жестоко разочароваться: в первый раз – в двойном агенте Киме Филби, с которым во время войны работал в Секретной службе, во второй – в дневниках Гитлера, которые он в 1983 году объявил подлинными и которые все-таки оказались фальсификацией.
        Вместе с коллегой-историком Аланом Баллоком Тревор-Роупер получил известность как автор книги «Последние дни Гитлера» (1947).
        Но главной областью его интересов всегда оставалась история культуры раннего Нового времени. В книгах об Эразме Роттердамском, Томасе Море и архиепископе Лауде проявились неоспоримые достоинства Тревора-Роупера: исследовательская добросовестность и элегантность стиля.

    К юго-востоку от Карфакса

        Самое интересное место на земле. Я обошел все колледжи… Ученость, словно фавн, наслаждается здесь покоем.
    Герман Мелвилл (1857)

        Райская улица, Божественная дорога, Аристотелева тропа, Тропа логики, Музыкальный луг – город печется о genius loci даже в мелочах, вплоть до названий лужаек и улиц. Правда, мы начнем нашу экскурсию с места несколько более прозаического, самого шумного в городе: с башни Карфакс. Здесь сходятся четыре улицы – quadrifurcus, как сказали бы древние римляне. Но если повторять это слово достаточно долго, произнося его на английский лад, рано или поздно получится Карфакс.
        Уже в Средние века этот перекресток был центром Оксфорда. Со всех сторон света и ото всех городских ворот сбредались сюда пастухи, ремесленники, монахи, торговки, чосеровские школяры и прочий люд: кто пешком, кто на лошади, кто с телегой, кто с повозкой. Движение было столь оживленным, что в 1789 году пришлось убрать с площади барочный фонтан, а уже при следующем расширении снести церковь Св. Мартина. Осталась лишь колокольня – башня Карфакс, а на ней так называемые Quarter boys (четвертные мальчики) – две фигуры в одеждах римских легионеров, отбивающие своими секирами каждый час.
        Напротив церкви когда-то располагалась таверна «Свиндлсток». А там, где сегодня расположился операционный зал банка Abbey National, некогда произошло самое кровавое в истории города столкновение между студентами и горожанами в день Св. Схоластики в 1355 году.
        Карфакс и поныне связывает town и gown: деловой квартал к западу от улицы Сент-Олдейт с Корнмаркет-стрит и ее колледжами к востоку. Сент-Олдейт ведет от Карфакса вниз, к реке. В черте города Темзу именуют Isis (Исида, сокращение от латинского Thamesis); покинув его, она вновь становится Темзой. «Все страньше и страньше», – как говаривала Алиса. На двери туалета в одном из оксфордских кафе я как-то прочел: Necessarium. Чего только не встретишь в Стране чудес!
        В том месте, где ныне через Темзу переброшен мост Фолли-бридж (1825), предположительно и находился когда-то Бычий брод, давший название городу. Быки и волны красуются на городском гербе, с особой пышностью изображенном на лестнице Таун-холла (1893–1897), викторианские интерьеры которого отражают самодовольство бюргерской эпохи. Уже несколько десятилетий Лейбористская партия имеет в ратуше большинство, и каждую вторую среду месяца в самом красивом зале, приглашая гостей к чаю с последующими танцами, небольшой оркестр играет фокстрот для почтенной публики. В расположенном по соседству Оксфордском музее многие помещения воссоздают исторический облик типичных интерьеров town и gown: комнату ремесленника, бюргерский салон, студенческую каморку 1770-х годов. В его экспонатах и документах история города представлена живо, хотя, пожалуй, несколько старомодно, но все же гораздо адекватнее, чем в новомодном Оксфорд-Стори на Брод-стрит, где посетителей, привязав ремнями к креслам, отправляют в путешествие че рез столетия в сопровождении всевозможных шумов, запахов и историй в духе Диснейленда.
        С тех пор как Клифф Ричард сдобрил воскресную службу в церкви Св. Олдейта рок-н-роллом, церковь напротив Крайст-Черч-колледжа прославилась неканоническим возглашением Благой вести. Своеобразно понимает собственный статус и Музей современного искусства, расположенный через несколько домов по Пемброк-стрит. Для английских любителей современного искусства нет более притягательного адреса, чем упомянутый выше: несмотря на то что музей не имеет собственной коллекции, он обладает репутацией авторитетного международного форума современного искусства, от классического модерна до будущих средств массовой информации. Ведь что ни возьми – западный авангард, восточноевропейское или даже совсем не европейское искусство, – первая в мире серьезная выставка по каждому из этих направлений состоялась именно здесь.
        Вход в Пемброк-колледж находится несколько в стороне от главной улицы, в углу замощенной булыжником площади, где когда-то располагалось кладбище Сент-Олдейт. Пемброк-колледж, один из самых маленьких и бедных в Оксфорде, основанный в 1624 году, привык пребывать в тени могущественного соседа – Крайст-Черч-колледжа.
        Правда, на случай, если бы все колледжи стали вдруг меряться своими премьер-министрами, нобелевскими лауреатами и прочими заслугами, у Пемброк-колледжа имеется чайник доктора Джонсона. Фарфоровый чайник, расписанный синими цветочками, – память о знаменитом английском лексикографе Сэмюэле Джонсоне. Будучи студентом, Джонсон превыше всего ценил общение и дискуссии за кубком портвейна: «Сэр, мы были гнездом певчих птиц». Однажды, прогуляв лекцию, он был вынужден заплатить штраф в два пенса, что показалось ему чрезмерным, так как лекция не стоила и одного пенни. «Ах, сэр, я был вспыльчив и глуп. То, что вы принимали за распущенность, на самом деле было горечью.
        Я был отчаянно беден и задумал самостоятельно проложить себе путь литературой и юмором, не балуя своим вниманием власти и авторитеты». Уже через год, в 1729 году, Джонсону пришлось покинуть колледж из-за нехватки денег. Но связь с Оксфордом он сохранил на всю жизнь, и в 1775 году, будучи к тому времени давно уже звездой лондонской литературной сцены, удостоился степени почетного доктора. Если захотите к нему заглянуть – комната Джонсона располагалась на третьем этаже, прямо над воротами Пемброк-колледжа.
        Почти сразу за колледжем от улицы Сент-Олдейт ответвляется переулок: внимание привлекает здание строгих линий из светлого известняка, соединившее интернациональный стиль и котсуолдскую традицию. Это Кэмпион-холл, спроектированный в 1934 году сэром Эдвином Лаченсом. Здание иезуитского колледжа – единственная его работа в Оксфорде, но чрезвычайно удачная, особенно часовня на втором этаже: цилиндрические своды, апсида, балдахин и вырезанная по дереву Фрэнком Брэнгвином серия гравюр с изображением Крестного пути (1935). Лаченс придумал и многие мелкие детали – к примеру, лестницы в библиотеке, перила в индийском стиле с набалдашниками в форме колоколов, светильники в виде кардинальских шапок.
        Кэмпион-холл носит имя мученика-иезуита елизаветинских времен Эдмунда Кэмпиона, биографию которого написал в 1935 году принявший католицизм Ивлин Во и посвятил тогдашнему ректору университета («Тому, под Господом, кому я обязан своей верой»).
        На той же стороне улицы, что и Кэмпион-холл, стоит дом, где родилась Дороти Л. Сэйерс: Брюер-стрит, 1. Тогда, в 1893 году, ее отец возглавлял расположенную по соседству хоровую школу собора Крайст-Черч, «где в его обязанности входило преподавать дьяволятам с ангельскими голосами основы латыни».

    Дом Христов и премьер-министр: Крайст-Черч-колледж

        – Все мы здесь не в своем уме – и ты, и я.
        – Откуда вы знаете, что я не в своем уме? – спросила Алиса.
        – Конечно, не в своем, – ответил Кот. – Иначе как бы ты здесь оказалась?
    Льюис Кэрролл. «Алиса в Стране чудес» (1865)

        Каждый вечер ровно в пять минут десятого колокол Том-тауэра звонит сто один раз: по одному разу за каждого из членов колледжа первоначального состава. Но почему в пять минут десятого? Как выяснили большие умники, Оксфорд расположен западнее Гринвича чуть более чем на один градус. То есть когда часы всего королевства показывают пять минут десятого, в Оксфорде – ровно девять. Логично, во всяком случае для Крайст-Черч-колледжа. В этом колледже собственное не только исчисление времени, но и терминология. Постоянные члены колледжа именуются не fellows, как везде, а students (учащиеся, студенты), привратников называют не porters (швейцары), а custodians (сторожа), да и сам колледж называется The House (дом, от латинского Aedis Christi – Дом Христов). «Это не Англия, это Крайст-Черч (Церковь Христова)», – заверил меня один из привратников колледжа, которые одни только во всем университете до сих пор носят на голове капюшоны, словно члены таинственного ордена или персонажи картин Магритта. «Нет, вы только подумайте! Какой сегодня день странный!» В колледже Крайст-Черч выросла Алиса Лидделл, та самая дочка ректора, которой знаменитый доцент математики рассказывал удивительные истории.
        Из этих стен вышли две знаменитые на весь мир книги, одна о рассудке, другая об абсурде: трактат Джона Локка «Опыт о человеческом разумении» и «Алиса в Стране чудес» Льюиса Кэрролла. Еще один, третий классик в области человеческих настроений родом из Крайст-Черч-колледжа, – Роберт Бёртон, автор «Анатомии меланхолии».
        Крайст-Черч – один из самых больших и богатых оксфордских колледжей, единственный, имеющий в своем распоряжении собор и картинную галерею. Он слывет академической колыбелью британской аристократии, высшей школой искусства государственного управления и эксцентричности: от поэта и рыцаря елизаветинской эпохи сэра Филипа Сидни до блестящего министра кабинета Маргарет Тэтчер Алана Кларка. Прежде чем стать премьер-министром, Уильям Гладстон изучал здесь математику и греческий, Энтони Иден – ориенталистику. А еще были лорд Солсбери, лорд Дерби, Портленд, Каннинг, Пиль – всего в Крайст-Черч учились тринадцать премьер-министров Британии и одиннадцать вице-королей Индии. Ничего удивительного, что именно этот колледж первым в Оксфорде поднял входную плату, своего рода таможенный сбор с любителей достопримечательностей.
        О масштабе личностей, входящих в конгрегацию колледжа, свидетельствует и такая история о философе Альфреде Дж. Айере. Как-то на вечеринке в Нью-Йорке в 1987 году Фредди заметил, что боксер Майк Тайсон клеится к супермодели Наоми Кэмпбелл, и велел знаменитому тяжеловесу оставить девушку в покое. «Черт возьми, да вы знаете, кто я такой? – спросил Тайсон. – Чемпион мира в тяжелом весе!» На что Айер ответил: «А я бывший профессор логики в Оксфордском университете».
        Крайст-Черч-колледж не менее грандиозен, чем его основатели – кардинал Уолси и король Генрих VIII. Основан он был под названием Кардинал-колледжа в 1525 году. Томас Уолси, Мальчик-бакалавр (прозванный так за то, что уже в пятнадцать лет получил ученую степень), став кардиналом, задумал построить колледж на земельном участке, некогда принадлежавшем упраздненному аббатству Св. Фридесвиды, который превосходил бы все существовавшие прежде: дворец, по роскоши не уступающий Хэмптон-корту (личной резиденции кардинала на берегу Темзы), где свободно разместились бы шестьдесят каноников и сорок младших каноников во главе с деканом (вспомним сто один удар колокола). Однако в 1529 году из-за рискованной брачной политики Генриха VIII и его ссоры с Католической церковью честолюбивый кардинал утратил влияние. К тому времени были почти достроены только три флигеля ансамбля первого двора (Том-квод), в том числе трапезная. «Начал строить колледж, а построил таверну», – шутили современники.
        Вместе с Хэмптон-кортом Генрих VIII отобрал у опального кардинала и колледж, расширил его и гарантировал ежегодные поступления, большей частью с земельных угодий бывшего аббатства. В 1546 году он объединил свой колледж с новой архиепископской резиденцией в Оксфорде. Часовня колледжа превратилась в собор, Ecclesia Christi Cathedralis Oxoniensis, или, если коротко, церковь Христа (Крайст-Черч). С тех пор глава собора, архиепископ Оксфордский, возглавляет также колледж Крайст-Черч и назначается монархом – своеобразная, чисто английская система. А на галстуках колледжа до сих пор изображается красная кардинальская шапка.
        О грандиозных планах Уолси можно судить по ансамблю Том-квод – самый большой в Оксфорде внутренний двор со стороной восемьдесят метров. Посередине стоит фонтан со скульптурой – величавой, но не лишенной грации статуей Меркурия, посланца богов, – с фонтана Медичи во Флоренции, построенного в 1580 году Джиованни да Болонья (копия 1670 года). Пруд, задуманный как отхожая яма, окружен обширным газоном. Вокруг проложены пешеходные дорожки. Лишь по верхушкам пилястров и контрфорсов можно догадаться, что когда-то здесь планировалась галерея, подобная той, что была в Магдален-колледже, где учился Уолси. Кардинал привлек к работам лучших королевских каменщиков, участвовавших в строительстве Вестминстерского аббатства и Виндзорского замка – Джона Люббинса и Генри Редмана. К моменту падения Уолси, в 1529 году, они полностью завершили южную часть ансамбля, а восточный и западный флигели достроили лишь наполовину. Сторожевая башня также оставалась незавершенной до 1681 года. Потом появился Кристофер Рен и увенчал Крайст-Черч знаменитой башней Том-тауэр, которая с тех пор является неотъемлемой частью городского силуэта.
        Том-тауэр, первое неоготическое строение Кристофера Рена, слывет одним из наиболее своевольных образчиков барочной готики, эдаким гермафродитом, немыслимым без средневековой традиции сторожевых башен. На первом этаже (эпоха Тюдоров) наряду с двумя восьмиугольными угловыми башенками над квадратом промежуточного этажа архитектор водрузил главную башню, также восьмиугольную; все три увенчаны изогнутыми куполами, контуры которых поддерживают мотив килевых изгибов, воплощенный в декоративных готических фронтонах и нишах. Так проявилось уважение Рена к консерватизму: готическое здание он завершил в неоготическом стиле. Потрепанный временем привратник, скульптура барочного мастера Френсиса Бёрда (1719) над порталом, – это кардинал Уолси. Высоко на колокольне качается Большой Том, главный колокол колледжа весом почти семь тонн, получивший имя в честь Томаса Беккета.
        Когда родители Алисы куда-нибудь уезжали, Льюис Кэрролл, бывало, поднимался с дочерьми Лидделлов на колокольню. Они карабкались вверх по удивительной винтовой лестнице из дуба, построенной по эскизу Рена, ныне, к сожалению, утраченной, и останавливались лишь возле Большого Тома. Им разрешалось разбудить его, дотронувшись палкой: тогда колокол начинал рычать, как старый лев. Позднее, в «Зазеркалье», все, конечно, будет наоборот: там Лев заговорит «голосом приглушенным и полым, словно огромный колокол». Квартира Льюиса Кэрролла в северо-восточной части Томквода ныне представляет собой студенческую гостиную.
        Веерные своды, раскрывающиеся книзу с такой роскошной беспечностью, будто это и есть самая настоящая готика, а не просто одно из самых ранних к ней возвращений, вообще характерны для оксфордского консервативного стиля – строительство было закончено в 1640 году. Кажется, что одна-единственная центральная колонна удерживает весь свод целиком. Но впечатление обманчиво, каменные ребра колонны – элементы чисто декоративные и не имеют отношения к конструкции здания. Два широких, отнюдь не средневековых, лестничных марша ведут вверх к Большому залу, выдержанному в духе как раз тех времен: под мощным арочным сводом раскинулся самый большой довикторианский зал Оксфорда и Кембриджа.
        Именно в этой трапезной снимались сцены, происходившие в главном зале Хогвартса, школы волшебников из бестселлера Джоан Роулинг «Гарри Поттер и философский камень».
        В огромной столовой колледжа Крайст-Черч все блестит и сверкает. Пахнет нардовой мазью и воском для натирки полов. Длинные, натертые до блеска дубовые столы, стулья с изогнутыми неоготическими спинками. На тарелках – эмблема колледжа, кардинальская шапка. Студенты завтракают и обедают здесь, как в самом обычном кафе, по вечерам же столы сервируют, причем возможны два варианта: неформальный ужин и formall hall (полный церемониал) в мантиях, с молитвой на латыни. Председательское место в главном углу зала занимает Генрих VIII в полный рост, с широко расставленными ногами – копия пропавшего из Уайтхолла портрета, выполненного Гансом Гольбейном. Вокруг короля по стенам находятся знаменитости в золотых рамах: Джон Локк, Джон Уэсли, Уильям Гладстон, У. Х. Оден – звезды Крайст-Черч-колледжа кисти Гейнсборо, Рейнольдса, Лоуренса, Милле, Сазэрленда. Не просто обыкновенный для колледжей пантеон славы, а национальная портретная галерея в миниатюре. Ученые, поэты, высшие чины политики и Церкви – сплошь громкие имена. В этом сверхконсервативном колледже женщины пока не удостоились чести быть увековеченными в парадных портретах – за исключением двух Елизавет, I и II, в статусе посетительниц с королевской инспекцией.
        Справа от входа висит портрет Льюиса Кэрролла, написанный после его смерти и довольно меланхолический. Сверху свет льется в зал через «Окно Алисы»: витраж по мотивам кэрролловских историй. Насколько же крошечной и потерянной должна была ощущать себя девочка Алиса в таком огромном зале, среди всех этих громадных существ за столом своего отца, ректора колледжа, пока наконец не попробовала пирожок, который помог ей вырасти, а потом все выше и выше, пока она не стала похожа на старые длинношеие фигурки из мейсенского фарфора на каминной полке, а голова ее не уперлась в потолок. К high table ведут три ступени: он расположен на подиуме, приподнятом над общим академическим уровнем.
        В торце – портрет ректора Лидделла. Возле него дверь, едва различимая в обшитой досками стене. «Это Кроличья нора, – объяснил мне один из смотрителей. – Ведет прямо в Старшую гостиную, клуб донов. Через эту дверь они выходят из своего корпуса, быстро поглощают пищу и вновь исчезают в норе». Будучи куратором Старшей гостиной, Льюис Кэрролл в течение нескольких лет должен был следить за тем, чтобы у его коллег всегда было в достатке газет, писчей бумаги, а главное, чая и вина. В иерархии Крайст-Черч-колледжа ему не удалось подняться выше.
        Именно в Ректорском саду Льюис Кэрролл впервые встретил прообраз своей Алисы – 25 апреля 1856 года, когда ему захотелось сфотографировать собор. В саду возле Алисиной калитки до сих пор растет дерево, где, как утверждают, сидел тот самый Чеширский Кот, оставшийся в веках благодаря своей широкой улыбке.
        Ровно в пять минут седьмого начинается вечерняя служба. Мальчики-хористы в тюдоровских шапочках поют молитву – неизменно, с тех самых пор, как в 1525 году кардинал Уолси основал здешний хор. Под сводами норманнских аркад поют они «Слава Тебе, Троица!» первого здешнего хормейстера Джона Тавенера, гимны Уильяма Уолтона, в свое время тоже певшего в этом хоре. Чарующая церковная музыка, интеллектуальные проповеди, вся в целом атмосфера собора Крайст-Черч создают даже у атеистов невероятное ощущение контакта если не с самим Господом, то, несомненно, с историей Англии.
        Этот самый маленький в стране собор одновременно является часовней самого большого оксфордского колледжа. Длина собора Крайст-Черч – всего сорок восемь метров; часовня Кингз-колледжа в Кембридже, к примеру, вдвое длиннее. Исторически первая церковь, стоявшая в этом месте, исчезла бесследно: то был женский монастырь viii века, основательницей которого считается Св. Фридесвида, хранительница Оксфорда. Во второй половине xii века на фундаменте легенды каноники-августинцы возвели церковь в том самом виде, в каком ее можно видеть и сегодня. Вернее, сегодня она еще лучше – после реставрации сэром Джорджем Гилбертом Скоттом в 1870–1876 годах. Одно из его норманнских дополнений – знаменитое окно с розами в восточном торце здания.
        Как правило, средневековые церкви ориентированы с востока на запад. На хорах зарождается определенный архитектурный ритм, поддерживаемый центральным нефом: позднеримские круглые колонны с готическими бутонообразными капителями; аркады со сдвоенными сводами, образующими тройную арку, отчего стены кажутся выше, чем на самом деле.
        А вот над хорами (и это настоящая сенсация) растянулся сетчатый свод со свисающими замковыми кирпичами и узором, изображающим звездное небо. Как каменные фонари парят эти подвески под ребрами лиерн – позднеготическая изысканность примерно 1500 года рождения, – и никакого железобетона. Лишь частично взгляду доступны арки, сходящиеся вместе позади свода и удерживающие конструкцию. Автор гениального конструкторского решения – скорее всего Уильям Орчард, один из самых блестящих архитекторов своего времени. Орчард, похороненный в соборе Крайст-Черч, работал также в богословской школе и в Магдален-колледже.
        Часовня каждого колледжа, а эта в особенности, отчасти являет собой галерею усопших душ, придавая тем самым завершенность портретной галерее в столовой. Вот разглядывает нас «отец меланхолии» Роберт Бёртон в черной мантии, с каменным лицом – бюст времен Стюартов. Другой почтенный дон, преподобный Покок, даже и после смерти не снимает mortarboard. Философу Джорджу Беркли написал эпитафию его друг Александр Поуп, о Джоне Рёскине напоминают собственные слова художника («Нет другого богатства, кроме жизни»), а об У. Х. Одене – памятник в часовне Милитари-Чэпел, где он, будучи студентом, в велюровых тапочках отстаивал воскресную литургию, начинавшуюся в восемь утра. В вестибюле собора стоит памятник самому нелюбимому ректору Крайст-Черч-колледжа – доктору Джону Феллу. К сожалению, на нем не выбит шуточный стих, написанный о нем студентами: «Я не люблю вас, доктор Фелл, / Причину вспомнить не сумел, / Но убедиться я успел: / Я не люблю вас, доктор Фелл». Фелл был радикальным роялистом, отославшим из колледжа как квакера Уильяма Пенна, так и философа Джона Локка.
        Средневековые пилигримы стремились в эту церковь с особой целью – увидеть ларец с мощами Св. Фридесвиды. Изготовленный в 1289 году, он был уничтожен в эпоху Реформации, в 1889 году реконструирован и установлен в северном боковом нефе. В пазухах свода средневековые скульпторы прячут в густой натуралистически изображенной листве небольшую головку «зеленой женщины» в сказочном лесу. Это та самая история, которую Эдвард Бёрн-Джонс в 1859 году изобразил сияющими красками на расположенном рядом окне Св. Фридесвиды: история о земных приключениях святой, от чрезмерной настойчивости поклонника сбежавшей в леса, да так и остававшейся там до своего вознесения на небо, к сонму спасенных душ. Одна из пяти живописных работ по стеклу, выполненных Бёрн-Джонсом для собора Крайст-Черч. С витражными святыми и ангелами прерафаэлитов соседствуют окна, созданные в Средневековье и в эпоху барокко: знаменитое убийство в соборе (окно Беккета, ок. 1340) и монументальная живописная сага об Ионе работы Абрахама ван Линя (1630-е годы).
        Норманнский портал с колоннами ведет от крестового хода в Чаптер-хаус – помещение для собраний капитула. Когда-то там располагалась часовня, теперь же под островерхими расписными окнами и нежными капителями в форме листьев собор продает сувениры – на память, в частности, о Льюисе Кэрролле. Напротив его колледжа, на улице Сент-Олдейт, 83, расположен «Магазин старой овцы». В пятой главе «Зазеркалья» именно в этой крошечной лавке Алиса встречает вяжущую Овцу. С тех пор Овца превратилась в японку. В своем тесном островерхом домике Юкки Гэндер, владелица Алисиного магазина, продает всевозможные сувениры, связанные со Страной чудес: шахматные фигурки в виде Алисы, часы Шалтая-Болтая, Додо на наперстке. «Че-пу-ха!» – как сказала бы Алиса.
        И правда, совершенно невозможно устоять перед искушением попробовать фруктовые конфеты из лавки Юкки – почти такие же засахаренные фрукты с удовольствием покупала когда-то Алиса Лидделл.
        По пути от собора к картинной галерее колледжа мы пересекаем Пекуотер-квод, прозванный студентами Пек: три жилых корпуса с ионическими колоннами и центральным фронтоном (1705–1714), с юга – библиотека (1716–1772). В xviii веке этот благородный квартал населяли преимущественно студенты высокого происхождения, которые могли здесь вести такой же аристократический образ жизни, как и в поместьях в стиле Палладио. Те же, чей достаток был поскромнее, попав сюда, получали неплохие шансы изменить свою жизнь.
        Это была классическая архитектура английского Просвещения в обоих смыслах этого слова, возведенная по проекту двух оксфордских ученых. Однако на молодого Джона Рёскина это не произвело сильного впечатления. В своей классической квартире поклонник средневековой архитектуры тосковал по эркерному окну «с видом на готическую часовню».
        Было бы странно предполагать, что за коринфским фасадом библиотеки колледжа, подобного Крайст-Черч, скрываются только книги. Стоит войти, и вот уже радует глаз небольшое, но поистине блестящее собрание скульптурных поясных портретов. Библиотечный зал, одно из самых красивых помещений в Оксфорде, растянулся по всей длине второго этажа, от одного венецианского окна до другого: столы и колонны обшиты панелями норвежского дуба, над стеллажами роскошная лепнина (1764). В библиотеке насчитывается около ста двадцати тысяч томов, включая первопечатные издания, средневековые иллюстрированные и греческие рукописные книги, ноты, отпечатанные в xvi и xvii веках. В стеклянной витрине, как жемчужина библиофилии, выставлена красная шапочка, принадлежавшая, как утверждается, кардиналу Уолси.
        Под самой крышей находится маленькая кухня, где пьют чай библиотекари. Там когда-то работал Льюис Кэрролл. Из окон открывается вид на Ректорский сад, в котором играла с сестрами Алиса. По сравнению с другими собраниями Крайст-Черч коллекция, связанная с Льюисом Кэрроллом, в его собственном колледже выглядит скорее бледно: несколько писем, фотографий, первых изданий. Когда Общество Кэрролла предложило Бодлианской библиотеке и колледжу Крайст-Черч свое замечательное собрание, ни колледж, ни библиотека интереса не проявили, как, впрочем, и город Оксфорд. Да и от коллекции Алисы Лидделл, много лет назад безвозмездно переданной колледжу ее наследниками, здесь предпочли избавиться – в 2001 году она была выставлена на аукционе Sotheby’s. Однако покупатель, частный коллекционер, любезно вернул их под залог в картинную галерею. Судя по всему, великие умы современного Оксфорда по-прежнему с подозрением относятся к гению абсурда, фотографу и другу маленьких девочек.
        Ни один из оксфордских колледжей не обладает столь значительным собранием произведений искусства, как Крайст-Черч. В 1968 году из библиотеки оно переместилось в Картинную галерею, специально построенную фирмой Powell & Moya и вписанную в ансамбль Кентербери-квод. Ядром коллекции колледж обязан двум студентам – генералу и дипломату. Джон Гизе сражался за герцога Мальборо, а в свободное время тянулся к искусству итальянского Ренессанса, сейченто (xvii в.), великим венецианцам. Из его коллекции пришли произведения Караччи, Тинторетто и Веронезе, Доменикино и Бернардо Строцци, картина Антониса ван Дейка «Великодушие Сципиона» и замечательный эскиз маслом, изображающий солдата на лошади.
        Конец ознакомительного фрагмента. Full version

    Сноски

    Сноски

    1
        Эксперт по диснеевским комиксам и мультфильмам об утенке Дональде Даке.
    2
        Руководитель группы студентов, ведущий определенное направление, особенно в начале обучения.
    3
        Помощник инспектора в Оксфордском университете.
    4
        Жители Оксфорда и Кембриджа, включая студентов и профессуру; местные обычаи и традиции. Термин имеет дополнительную смысловую нагрузку как синтез противоположных и взаимно дополняющих начал.
    5
        Роман Х. Мариаса «Все души» (1989) цит. в переводе А. Косс.
    6
        То есть из красного кирпича (анг.). В современном англ. яз. имеется устойчивое выражение: redbrick university для обозначения «новых» университетов, основанных после 1800 г.
    7
        То есть зеркальное стекло (анг.). Обозначение современного архитектурного направления («стекло и бетон»).
    8
        Ряд конфликтов между сторонниками Карла I и сторонниками парламента с 1642 по 1652 г.
    9
        Акт о Единообразии, впервые изданный в Британии в 1549 г., переизданный в нескольких редакциях и частично действующий до сих пор, утверждал ведущую роль Англиканской церкви и ограничивал права остальных вероисповеданий, прежде всего католичества.
    10
        «Тридцать девять статей» – главный доктринальный документ Англиканской церкви, принятый в нынешней редакции на Соборе 1563 г. на основе прежних сорока двух статей, составленных Т. Кранмером в 1552 г.
    11
        Улица в Лондоне, на которой расположены старейшие в Британии издательские дома. Ассоциируется с журналистикой и прессой.
    12
        Галстук старой школы (анг.). Устойчивое выражение, применяемое к выпускникам того или иного престижного университета.
    13
        Сейчас главная река в Кембридже носит название Кем, в прошлом она называлась Гранта. В деревнях выше и ниже по течению это название сохранилось.
    14
        Имеется в виду роман Г. Грина «Третий человек» (1949).
    15
        «Монти Пайтон» – комик-группа из Великобритании (Т. Джонс, Дж. Клиз, М. Пейлин, Г. Чепмен, Э. Айдл, Т. Гиллиам). Первый совместный проект – комедийное шоу «Летающий цирк Монти Пайтона» (сорок пять серий) выходил в 1969–1974 гг. на BBC. Позднее снято четыре полнометражных фильма.
    16
        Оба наименования обозначают ученую степень доктора философии, условно аналогичную российской ученой степени кандидата наук.
    17
        Грамматически английское слово Queen’s означает «королевский = принадлежащий королеве», в то время как Queens’ – «принадлежащий нескольким королевам».
    18
        Ст. преподаватель, член совета колледжа в Оксфорде или Кембридже. От лат. Dominus – главный ученый.
    19
        Что-то вроде «Чертова неделя новичков!» (анг.). Выражение содержит сексуальные коннотации и подразумевает появление новых девушек.
    20
        Двусмысленность, основанная на омонимичности английского balls (баллы) и balls (яйца): «У Сомервилла достаточно баллов…»
    21
        Букв.: существо женского пола, не имеющее степени бакалавра.
    22
        Игра слов: to go mixed – стать смешанной (школой), to mix – смешивать, взбивать (посредством миксера, мясорубки). Что-то вроде «Нам не нужно становиться смешанной школой / мы не нуждаемся в мясорубке».
    23
        Так в Англии принято называть выпускников Оксфорда, Кембриджа и некоторых других элитных университетов.
    24
        Отмеченный многими наградами английский фильм в жанре черной комедии (1997).
    25
        Букв. «звери Хильды», или «бестии Хильды» (имеются в виду студентки колледжа Св. Хильды).
    26
        Должность reader в Оксфорде и Кембридже – следующая по старшинству после профессора и примерно соответствует доценту; должность lecturers – на ступень ниже.
    27
        Праздник, завершающий академический год.
    28
        Праздник, завершающий академический год.
    29
        В вольном переводе – Колледж Священного Трепета.
    30
        В оригинале непереводимая игра слов. Выражение out of the blue (откуда ни возьмись, гром среди ясного неба) одновременно намекает на принадлежность к спортивной команде Оксфорда или Кембриджа.
    31
        Bumps (анг., жарг.) – традиционные оксбриджские соревнования, во время которых вдоль реки выстраивается несколько команд гребных восьмерок, обычно семнадцать – восемнадцать на расстоянии полутора лодочных корпусов друг от друга. Задача каждой команды – столкнуться с лодкой, стоящей впереди, прежде чем сзади врежется следующая лодка.
    32
        Участники одного из официальных спортивных соревнований между Оксфордом и Кембриджем.
    33
        Населенный пункт на Темзе, в этой части называемой Исидой.
    34
        Игра на кубок между колледжами (в Оксфорде) (анг., жарг.).
    35
        Спортивные соревнования университетских сборных команд между Оксфордом и Кембриджем (анг., жарг.).
    36
        Сеть выпускников Оксфорда и Кембриджа (анг., разг.).
    37
        Принятое в Оксфорде название для пятой недели третьего семестра – праздничной недели в начале июня, когда проводятся гребные гонки восьмерок, балы, концерты, театральные представления и другие мероприятия (в Кембридже – Майская неделя).
    38
        Trinity Term – последний из трех академических триместров, принятых в Англии, пятая неделя которого приходится на начало июня. Букв.: триместр Троицы.
    39
        Цитаты из романа «Возвращение в Брайдсхед» здесь и далее приводятся в переводе И. Бернштейн.
    40
        Игра в блошки – настольная игра, в которой игроки дисками большего диаметра надавливают на край дисков меньшего диаметра, чтобы те, подпрыгивая, как блошки, переворачивались и попадали в горшок, который стоит посередине стола.
    41
        Игра в пушишки, или игра в пустяки, придуманная Винни-Пухом, состоит в том, что участники бросают с моста шишки (каждый свою) и, перебежав на другую сторону моста, проверяют, чья шишка выплыла быстрее. Шишки Винни-Пух вскоре заменил палочками (Pooh-sticks), потому что их лучше видно, и игра стала называться игрой в пустяки.
    42
        Перевод С. Белова и В. Орла.
    43
        Бездомные кошки (в переносном смысле – гулящие девки) (анг.).
    44
        Букв.: мешочки из марли для процеживания желе; устаревшее просторечное название мошонки (анг.).
    45
        Перевод С. Хоружего.
    46
        Помещения для бедных студентов при средневековых духовных семинариях.
    47
        Здесь: университет как сообщество людей, облаченных в мантию.
    48
        Здесь: часть города, не имеющая отношения к университету.
    49
        Такое название получил курс классической филологии в Оксфорде и некоторых других университетах. То же самое, что the Greats. Ныне изучение этого курса позволяет получить степень бакалавра искусств.
    50
        В переносном смысле: у разбитого корыта. Букв.: дом безнадежных дел (игра прямого и пересносного смыслов этого выражения неоднократно используется автором в дальнейшем).
    51
        Профессора (в англ. университетах все профессора заведуют кафедрами или занимают высшие административные должности), чьи кафедры учреждены одним из англ. королей.
    52
        Сокращение от англ. secretary (секретарь) во мн. ч., построенное таким образом, чтобы прочитывалась аналогия со словом sexy (сексуальный).
    53
        Перевод И. Токмаковой.
    54
        Перевод И. Кашкина и О. Румера.
    55
        Имеется в виду эпизод из романа И. Во «Возвращение в Брайдсхед».
    56
        Роман Л. Кэрролла «Приключения Алисы в Стране чудес» / Сквозь зеркало, и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье. Здесь и далее цит. в переводе Н. Демуровой; стихи в переводе С. Маршака и Д. Орловской.
    57
        «Страстный паломник» (анг.). Аллюзия на название известной поэтической антологии The passoinate Pilgrim, выпущенной в 1599 г. и приписываемой Шекспиру.
    58
        Rake’s Progress («Путь повесы») – один из устойчивых сюжетов европейской культуры, отсылает к целому ряду произведений искусства (серия картин У. Хогарта, опера Стравинского и др.). Pilgrim’s Progress («Путь паломника») – другое клише, берущее начало от христианской аллегории Джона Беньяна The Pilgrim’s Progress from This World to That Which is to Come (1678).
    59
        Имеется в виду группа «Блумсбери» – элитарная группа англ. интеллектуалов, писателей и художников, по большей части кембриджских выпускников, начавшая регулярно встречаться в 1905–1906 гг. В нее входили писатели В. Вулф, В. Саквилл-Уэст, Л. Стрэчи, Э. М. Форстер, Д. Гарнетт, художники Д. Кар рингтон, Д. Грант; историки К. Белл, Р. Фрай и экономист Д. М. Кейнс.
    60
        Окончательное несчастье Оксфорда (анг.). Игра слов: фразу также можно перевести как «катастрофический оксфордский терминал».
    61
        Страж всех дыр (анг.). Игра слов: Warden of All Souls (Страж всех душ) имеет сходное английское звучание.
    62
        Приблизительный перевод: каламбур-генерал. Игра слов: punster – остряк; paymaster general – начальник государственного казначейства в Великобритании.
    63
        Моррис – театрализованный народный танец во время майских празднеств, когда танцоры в средневековых костюмах играют фольклорных персонажей, особенно из легенд о Робин Гуде.
    64
        Живописный регион на севере Англии у границы с Шотландией, где зародилась Озерная школа, виднейшими представителями которой были Вордсворт, Кольридж и Саути. С 1951 г. – национальный заповедник.
    65
        Имеется в виду церковный гимн «Цари-победители вступают в свои права». Kinkering Congs – что-то вроде «циркачей-мошенников».
    66
        Буквальный перевод: «Вы попробовали двух червей. Вы освистали мои таинственные лекции. Можете покинуть Оксфорд через систему городской канализации». На самом деле имелось в виду: You have wasted two terms. You have missed my hystory lectures. You can leave Oxford by the dawn train!» («Вы зря потратили два семестра. Вы пропустили мои лекции по истории. Можете отправляться вон из Оксфорда утренним поездом!»)
    67
        Латинизм от английского слова necessity (необходимость).
    68
        Здание примерно 1800 г., расположенное по адресу: Брод-стрит, 6. Сейчас там находится детский книжный магазин. Посетители, путешествуя по зданию, могут услышать иллюстрированный рассказ об истории Оксфорда.
    69
        Академическая шапочка с плоским квадратным верхом (анг.).