Вихреворот сновидений

Лана Аллина


Лана Аллина
Вихреворот сновидений

    © Все права автора охраняются законом об авторском праве.
    Копирование, публикация и другое использование произведений и их частей без согласия автора преследуется по закону.
 
    © Светлана Князева 2016
    © Skleněný můstek s. r. o. 2016
    Иллюстрации:
    Вероника Язькова © 2016
    Алла Кузнецова © 2016

Пролог. Вероника

    Сновидения к утру исчезают под впечатлением наступающего дня, точно сверкание звезд перед сиянием солнца.
Зигмунд Фрейд


    Сновидение – это анархия психическая, эмоциональная и умственная.
Гюстав Дюга

 

Глава 1
Темно-серое воинство. Первый сон Веры Не-Павловны

    …Она вошла на станцию метро «Новослободская» и быстрым шагом направилась к турникетам. Что-то изменилось – быстро и неуловимо. Воздух стал вдруг спертым. Липким. Приставал к телу, словно вторая кожа. Что-то неприятное, тяжелое – чужое – повисло в воздухе, что-то было не так…
    Лишь ступив на ленту эскалатора и спускаясь в глубину станции, она внезапно осознала, что именно показалось ей таким необычным. Ни в вестибюле, ни на эскалаторе не было ни души…
    «Калле один на свете»… Вот так! Почему-то вспомнилась любимая детская книжка.
    Который теперь час, с недоумением подумала она секунду спустя и привычно посмотрела на наручные часы… Ой, а часы-то она сегодня забыла надеть!
    Но ведь на улице еще далеко не стемнело, и в метро в этот час обычно много людей – значит, не так поздно.
    «Так же просто не бывает, даже перед закрытием всегда едут люди», подумала она, крепко держась за поручень.
    Станция «Новослободская» – одна из самых глубоких в московском метро, и пока эскалатор медленно двигался вниз, о чем только не успела она подумать. Удивительная вещь – мысль человеческая: сверкнет быстрее молнии!
    Затхлостью повеяло вдруг снизу, из глубины. Мрачным замшелым холодом, точно из погреба.
    Движущаяся лестница начала ускорять свое движение вниз, сначала незаметно, затем все быстрее, быстрее… быстрее… Потом её ступеньки стали вдруг разъезжаться прямо под ногами, на глазах превращаясь в крутую скользкую горку, а наклон резко увеличился, стал почти отвесным! И с головокружительной скоростью устремился эскалатор вниз, прямо в пропасть, увлекая ее за с собой.
    Она из последних сил вцепилась в поручень, навалилась на него всем телом, но проклятая лестница-расчудесница, как называла ее когда-то маленькая Вероника, продолжала стремительное скольжение, нет! Падение вниз…
    Все быстрее, быстрее, быстре-е-е!
    – А-а-а!!! – Ей показалось, что она издала громкий вопль, но – только показалось: с губ не упало ни слова, ни звука… А кошмарное стремительное падение все продолжалось, и стало ясно: она не удержится на этой сошедшей с ума, неудержимо летящей вниз бесконечной лестнице…
    – О-О-Оой! – Она задохнулась от собственного крика, он оглушил ее так, будто уши заткнули ватой.
    – А-а-а! – Все бесполезно. Словно под водой, она уже не слышала собственного крика.
    И никто не услышит, никто не придет на помощь.
    Что-то темное, беспросветное, неведомое, кошмарное приближалось с каждой секундой, надвигалось – но секунды раздвигались, воплощаясь в минуты и часы… И от того, что никак не понять было, что это такое, ужас сгущался, уплотнялся, становился все темнее, беспросветнее, а его запах – все кошмарнее.
    Пл-люх!!!
    Но она не разбилась, даже не ударилась. С головой окунулась в какую-то вязкую – не то бурую, не то серую – колышущуюся клокочущую жижу, источающую тошнотворный тухлый запах. Как от зацветшего пруда или болота с застоявшейся водой… Нет, даже хуже – мертвящий запах, вот! – с отвращением подумала она, поднимая голову и изо всех сил стараясь не дышать смрадным испарением, исходившим от неживой воды.
    От мертвой воды… Прямо как в русских народных сказках: живая вода, мертвая вода, – с ужасом вспомнила она свои детские впечатления от народного фольклора. Это запах… разложения и гниения – вот что это такое!.. Но, по крайней мере, хоть не разбилась, вроде бы живая…
    Что это?
    …Темно-серая плесень подступала. Надвигалась. Сбивалась в большие угрожающие тени. Окружала со всех сторон. Темно-серая мышиная плесень покрывала, точно пупырчатыми обоями, чем-то похожими на графитовую пыль, облепившую сырые стены домов. Темно-серая плесень забивалась во все поры. Врастала в них. Распространяла вокруг смрадное дыхание. Непереносимым становился запах отвратительной ядовитой гнили, которой разило от серой плесени. Размножалась-самовоспроизводилась она с бешеной скоростью. Производила себе подобных в геометрической прогрессии. Мутные расплывчатые рожи гримасничали, ухмылялись. Плесень уже захлестнула всех своей мутной пеной. Люди задыхались от гнилостного смрада, многие из них захлебнулись омерзительной разлагающейся жижей, поглотившей их, накрыв с головой. А грязно-серой плесени становилось все больше и больше! Она подчиняла, подавляла.
    Как не потонуть, не пропасть, как выплыть в мутной пене захлестнувших волн серой плесени?
    Много-много времени спустя это темно-серое графитовое заплесневелое воинство начало потихоньку отступать на заготовленные позиции, но затхлая хмарь никак не рассеивалась, мельчайшие графитовые частицы садились на волосы, попадали на одежду, на лицо… но нет, лицо она закрыла руками. И все равно смрад проникал, казалось, во все поры, в горле встал омерзительный ком, и она не могла его проглотить… Невозможно было вздохнуть полной грудью. Защемило сердце, тяжело заныло где-то под ложечкой… Неживая, гнилая – ядовитая реальность.
    «Господи, только бы живой выбраться, – судорожно думала она, – только бы живой!»
 
    …Потом перед глазами встало его лицо.
    Дай утонуть в твоих глазах…
    Шуршание полночного весеннего дождя по свежей юной листве.
    …Летняя ночь.
    Они медленно шли по кромке прибоя, держась за руки и глядя друг другу в глаза, а море шептало им ласковые слова, улыбалось и пело свою любимую песню, а волны, набегая, нежно ласкали, целовали их ноги.
    И пела луна, разгоравшаяся на разогретом закатом аквамариновом плюше неба. Огромный спелый диск растущей желтой луны стремительно катился по небу, падал в море, ослепительно сверкая, плавясь по краям, и звенел… Задыхался от восторга. Томный, вкрадчивый взгляд золотой луны сопровождал их. Небо высверкивало пылающими светлячками звезд. А навстречу этим первозданным звездам плыли облака, кружили в светлеющем, будто разбавленном снятым молоком, небе – ночь летом коротка! – порхали и, как огромные бабочки, трепетали полупрозрачными кружевными крылышками.
    Господи, дай мне утонуть в её глазах…
    Точно две свечки вспыхнули в его глазах. Вспыхнули ярко, как всегда, перед тем, как погаснуть свечкам. Язычки пламени заструились ручейками радости, зашевелились, как живые, завихрились… И погасли свечки – обе разом, словно кто-то сильно дунул на них.
    Чуждый. Враждебный.

2014 год
Глава 2
Римские каникулы Вероники

    …И погасли свечки – обе разом, словно кто-то сильно дунул на них.
    Чуждый. Враждебный…
 
    …Вероника широко раскрыла глаза, села в постели.
    Так это был только сон! Но к чему бы он? Странно: ведь сновидение – это осуществленное желание, как считал великий австрийский психолог Зигмунд Фрейд.
    Яркий, но в то же время мягкий, теплый свет упрямо пробивался в комнату сквозь persiane, не пускавшие его в комнату, деликатно стучал маленьким горячим кулачком в классические римские ставни. Она вскочила, подошла к окну, распахнула некрашеные деревянные, видимо, уже очень старые ставни. Они раскрылись сразу, без скрипа, без усилия с ее стороны, широко улыбнулись ей. Вероника зажмурилась от удовольствия, от всепроникающего оранжевого солнышка, которое смеялось, приветливо озираясь в ее небольшой, обставленной в буржуазном римском стиле пятидесятых годов комнате. С третьего, а на самом деле с четвертого – такая уж здесь нумерация этажей – отлично просматривались piazza Vittorio Emmanuele – говорливая, шумная, колышущаяся в самом сердце Вечного города, поток машин на via dello Statuto, MAS на углу… О, так он открылся, значит, уже больше восьми утра! Потоки людей и машин, и повсюду развалы, лотки с обувью, платками, кофточками, сумками, сувенирами и еще Бог знает с каким товаром. Любимый, каждое утро встречающий её, как старый верный друг, приветливый шумный город. Радостная, во весь рот, улыбка улиц, распахнутые добрые, васильковые, глаза неба. И каждое утро, с каждой новой встречей с этим оптимистически настроенным городом, словно изнутри зажженным ласковым оранжево-розовым светом – дома в нем построены в основном из розового туфа – каждое утро возникало знакомое уже ощущение мира, покоя, добра.
    Как же ую-утно… – потягиваясь и улыбаясь, пропела Вероника доброе утро городу Риму и солнышку, его согревающему. Возможно, такое ощущение мира, покоя, уюта возникает от этого яркого, словно облили его синими чернилами, безоблачного неба, от жаркого и всё же ласкового оранжевого солнышка, от близости теплого, соленого-соленого и тоже ласкового моря.
    И совершенно пропадали, растворялись, точно их никогда и не было, страх, назойливый, душный, беспричинный, и вечная его спутница и подруга – непонятная, липнущая к коже вина. Словно совершила она какой-то грех, какое-то тайное преступление, не тяжелое, но глубоко постыдное, а потом совсем о нем забыла. Но те, другие… Они-то знают, они помнят… и не доверяют. И надо теперь доказывать, что ты не верблюд, и идти получать справку о несудимости, писать горы документов, и пересылать эти горы по электронке, и оформлять в соответствии с определенными нормами невероятное количество бумаг, потом бесконечно подписывать… И так живешь, точно под рентгеновским аппаратом, просвечивающим тебя каждые несколько месяцев своими гибельными лучами, и мучаешься от остроты ненужности…
    Конечно, со всей этой малопонятной бумажной волокитой Вероника сталкивалась и в Италии – и сколько раз. Быть может, это вообще отличительная черта современности? Но, с другой стороны, еще лучшие российские умы XIX века говорили и писали о непомерном развитии бюрократии в нашей стране, в том числе, в системе образования и в сфере научной деятельности.
    И какая вина может быть у неё? Да нет же, конечно, нет! Разве она виновата в том, что жива и более-менее здорова, и иногда даже счастлива? Тогда почему же влажное вязкое чувство страха и вины отпускает её только в Риме, в Италии?
    Вероника задумалась. Может быть, плюнуть сейчас на архив, куда ей надо непременно хотя бы еще один раз попасть до отъезда, на отложенные в Biblioteca Nazionale книжки – да и махнуть на море? Каких-нибудь сорок минут на метро – и вот она уже идет по приветливым солнечным улочкам Ostia Lido, а совсем-совсем рядом, во-он за теми невысокими домами шумит, плещется синее-синее до самого горизонта тихое море.
    Вероника любила море, ей нравилось общаться, беседовать с синим другом. Море, южное, теплое – то ласковая, то грозная стихия, непреложный, суровый порядок, непреходящая реальность. А море шуршит в ответ тишайшей ласковой волной, жаждет поведать ей шепотом набегающей волны о своих впечатлениях, рассказать о тайном знании… Можно и искупаться, и посидеть, общаясь с морем, и пообедать на самом берегу в каком-нибудь ресторанчике. Нехитрый набор: cozze, insalata verde, pesce spada, vino da tavola
    Нет, это она еще успеет. Уже завтра утром прилетает к ней её дочка. Как здорово! И в эти последние жаркие денечки начала сентября – всего-то навсего пять дней им останется – они вдвоем погуляют по любимым римским местам, почти святыням, и обязательно сходят несколько раз в их любимую Basilica di San Clemente, что в двух шагах от Колизея и Domus Aurea, съездят в Остию, а в воскресенье отправятся с утра пораньше на знаменитый рынок старого Рима – Porta Portese.
    Ну, а пока надо собираться. Решено: она не пойдет сегодня в архив. Охота была в такую теплую солнечную погоду спускаться в метро и долго ехать, хотя и без пересадки, по ветке В, в ЭУР. Лучше уж в библиотеку: это совсем недалеко от дома, комнатку в котором она снимает, и туда можно дойти пешком, прикоснувшись к любимому городу, к которому она приросла сердцем, душой, всей кожей, к его улицам, почти всегда открытым церквушкам, домам, барам, маленьким магазинчикам.
    Квартира, комнату в которой Вероника иногда снимала, приезжая в Вечный Город, принадлежала одной её старой знакомой и состояла из трех небольших комнат и небольшого холла, где стоял старенький круглый стол, телевизор и несколько скрипучих дедушек-кресел.
    – Buon giorno, Maria! – поприветствовала Вероника вышедшую как раз в этот момент из кухни соседку, кроткую милую, очень аккуратную старушку, занимавшую другую комнату, а третья, совсем крошечная, пустовала. Маленькая, щуплая, какая-то незащищенная синьора Мария была сама живая история. Она помнила еще войну, фашистов, немцев, была свидетельницей оккупации гитлеровскими войсками Рима, о чем часто рассказывала Веронике, и даже вышла когда-то, в другой жизни, замуж за одного из партизан, боровшихся в Сопротивлении, а до того призванного юным новобранцем на итало-абиссинскую войну. Да только вот убили мужа-то, и детей даже не успели они завести. В сорок четвертом убили его, в самом конце той страшной мировой войны, тяжелым катком своим раздавившей жизни, надежды, судьбы римлян. И не только их.
    Синьора Мария уже много лет жила совсем одна, в бедности, и совершенно одиноко: даже дальних родственников у нее не осталось, да и приятельниц – одна, хорошо, две, не больше. А поскольку и собственного жилья синьора так и не нажила, то снимала она комнату у своей знакомой, Агаты Рубео. Это жилье было ей по карману, а всех остальных её доходов, то есть пенсии, не слишком значительной, и довольно скудных сбережений, только-только и хватало, что на еду, иногда на парикмахерскую, да еще на лекарства, которые она почти всегда приобретала в аптеке на Via dello Statuto, как раз наискосок от дома. Болезней у синьоры Марии накопилось за долгую жизнь немерено, но она никогда не жаловалась, и Вероника не помнила, чтобы она когда-нибудь стонала или хмурилась. Напротив! Синьора, всегда оживленная, приветливая, с улыбкой на губах, так и сыпала поговорками да прибаутками, а особенно любила выдать вдруг какую-нибудь ехидную, хотя и безобидную шуточку, частенько с ядрышком легкой непристойности. «Scopatevela, scopate, ragazzi,» – могла она, ничтоже сумняшеся, заявить игривым тоном, хихикая и присоединяясь вечером к компании за столиком в гостиной, игравшей в Scopa, а ведь среди собравшихся почти всегда оказывался и кто-нибудь из Вероникиных знакомых. Все весело смеялись, и никто не смущался от того, что старушка говорит, возможно, не вполне приличные вещи. Игра слов, bel mot – не более.
    Сейчас синьора Мария держала в руках cafettiera с только что заваренным кофе, и по квартире растекался уютный утренний аромат мира и покоя. Она приветливо улыбнулась Веронике – и была такой теплой, такой уютной и до невозможности радостной ее улыбка.
    – A-а, ciao-ciao, bellissima, ciao, Veronica! – поприветствовала её Мария. – Come stai? Come è andata con i tuoi sogni d’oro?
    – Grazie, più o meno, bene, insomma! – не рассказывать же Марии, в самом деле, о коварном графитово-сером воинстве, атаковавшем её ночью.
    – Meno male, – прожурчала Мария и, напевая себе под нос, – E va bene così, non ti merito più, – аккуратно примостилась в скрипучее продавленное кресло у стола, достала крохотную кофейную чашечку, изящную маленькую сахарницу и широким жестом пригласила Веронику:
    – Vuoi un po’ di caffè, tesoro mio, l’ho appena preparato, eh? O prima vai in bagno? Vai, vai, io comunque te ne faccio un pochettino. Ci vuole la prima tazzi-ina di matt-tina, – пропела Мария.
    – Grazie mille, Maria, arrivo subito! – поблагодарила Вероника милую старушку. Пока она жила в этом гостеприимном доме, так, с утреннего кофепития, начиналось каждое утро, и это стало их доброй традицией. Вот и славно, подумала Вероника, нельзя обижать заботливую синьору Марию, и принесла из холодильника купленные накануне вечером dolci для старенькой соседки. Она знала – синьора их обожает.
    Уже взявшись за ручку двери, готовая выйти из дома, Вероника невольно прислушалась – и остановилась.
    – Va, pensiero, sull’a-аli dora-ate… – донеслось из полуоткрытой комнаты синьоры Марии. Нет, это не радио, это поет сама синьора. Негромким, чуть дребезжащим, слегка ломким, но полным какой-то внутренней страстной силы голосом старушка исполняла известнейшую арию из Nabucco.
    Надо же, как здорово! Ни одной фальшивой или неточной ноты. Наверное, у Марии абсолютный слух – так точно она передавала мелодию, ритм, нюансы арии из оперы Верди, подумала Вероника. Вот она бы ни за что так не смогла.
    Город встретил Веронику шумным гомоном улицы и уютнейшими ароматами кофе, только что изготовленных сладостей и свежевыжатого сока, вырывающимися на свободу из открытых окон и дверей баров, которых здесь видимо-невидимо, и искренне-солнечную старую песенку «A-Abbronzatissima, sotto i raggi del sole, come è bello sognare, abbracciato con te». Ну как тут не зайти, вот в этот, например, симпатичный бар, что напротив Santa Maria Maggiore, с замечательным видом на Базилику – здесь у нее знакомый бармен и эспрессо лучше, чем где бы то ни было. Да, по дороге в библиотеку она всё же хоть на минутку, да обязательно заскочит сюда. Кроме того, надо еще завернуть к знакомому продавцу периодики и купить у него Messaggero, La Repubblica – вообще, все свежие издания, которые он для нее, конечно, уже отложил сегодня утром по её просьбе.
    А может быть, если пойти другой дорогой в Biblioteca Nazionale, то лучше зайти в тот старомодный, вероятно, еще довоенный бар у самого Колизея? Решено, именно сюда она сейчас и зайдет! Там она попросит у пожилого усатого синьора barista чашечку крепчайшего эспрессо с коричневато-желтой шапкой пены – показатель качества кофе! – а еще una spremuta di pompelmo и какой-нибудь круассан.
    Удобно расположившись под тентом у входа в бар – денек снова выдался жаркий! – Вероника в момент осушила la spremuta, и, попросив усатого синьора Ренато сделать ей кофе как можно крепче, стала проглядывать сегодняшние газеты. Да, в мире неспокойно. Италия все никак не выйдет из туннеля кризиса, хотя оптимистически настроенные политики во всеуслышанье заявляют, что выход из него уже виден, до него уже рукой подать! Мигранты из Магриба, Сомали, Эфиопии каждый день прибывают, переплывая на утлых, надувных резиновых барках Средиземное море, залив Лампедуза, тонут там целыми семьями, прямо с детишками, кого-то, правда, удается спасти, а беременные женщины прямо в море, в лодке рожают детей, и вот так – грязные, больные, голодные – они пристают к итальянским берегам, просят еды, помощи, пособий. А потом так они и живут здесь со всеми чадами и домочадцами на эти пособия… другой вопрос – легально или нелегально. А что поделаешь, вот тебе, бабушка, и Юрьев день, вот вам и политика мультикультурализма в действии.
    В Евросоюзе тоже куча нерешенных проблем, даже если не считать мультикультурализма. Тут вам и сепаратизм, и национализм, и еще какой-то изм, но это ерунда по сравнению с тем кризисом, который назревает в ее стране. Цены на нефть падают, рубль постепенно обесценивается, санкции пока не отменены, а вероятно, и еще усилятся, политические лидеры выступают с жесткими и не всегда продуманными заявлениями, экономическая политика невнятная, и экономика стоит, и предприятия закрываются одно за другим. Системного взгляда на глобальные вызовы, которые предъявляет современная жизнь, по-видимому, выработать не получается. А зато современная российская власть предпочитает осуществлять политику жесткой силы – и это уже аксиома, не требующая доказательств.
    А россияне радуются, они преисполнены патриотических чувств и заряжены различными фобиями. Ещё бы, ведь уже весь мир признал нашу страну возрожденной сверхдержавой. Да, вот мы какие грозные получаемся. А истории и филологии не знают: в мировой практике устарело само понятие держава, и все словари мира помечают этот термин ремаркой «устаревший». Да и логика великодержавная осталась в первой половине XX века.
    А зато Крымнаш, а зато мы великая держава и угрожаем всему западному миру. И в Украине происходит что-то невнятное… то есть, это как посмотреть. Ведь все зависит от угла зрения. А впрочем, когда Вероника читала итальянские, да и вообще европейские газеты, ей было очевидно одно: мало кто из иностранных журналистов до конца понимает российскую действительность, а значит, может составить о проблемах ее страны внятное экспертное суждение.
    Бармен принес Веронике крохотную чашечку ароматнейшего кофе ристретто с кружевной бежевой пеночкой, и как раз в этот блаженный момент в ее сумочке зазвонил мобильный. А, это точно муж!
    – Девчушка, привет, как дела? А ты в котором часу возвращаешься-то, я опять забыл? Когда самолет в Москву прилетает?
    – Слушай, ну это ж только через неделю еще будет! Я сейчас всё равно не вспомню, надо билет посмотреть, я тебе заранее сообщу – не переживай!
    Как полезно иногда расставаться! Ненадолго, конечно. Она уехала всего на две недели, а всё равно они созванивались несколько раз в день и уж обязательно утром и вечером, перед сном. И вот соскучиться уже успели. Такой уж ритуал сложился у них за долгие годы совместной жизни. Иначе пустым, неполным, оголенным становился день.
    Как радостно топается ей по выпуклым блестящим кубикам римской брусчатки! Римские тротуары быстро отучили ходить по городу на каблуках: все ноги отобьешь, назавтра ходить не сможешь. Куда удобнее в туфлях-балетках или кедах.
    В этот свой приезд в Рим Вероника должна была собрать в библиотеке и в архиве недостающий материал для докторской диссертации по еврокоммунизму и европейской либеральной традиции, а попутно и для серии статей в цитируемых изданиях СКОПУС и РИНЦ, которые она поставила в план научно-исследовательской работы в университете. Требования к публикациям постоянно ужесточаются, и, вероятно, это правильно, жаль только – иногда лишь по форме, и не всегда это отражается в лучшую сторону на качестве. Ваковские публикации стали теперь своеобразной планкой, которую необходимо преодолеть, а минимальное их количество – допуском к защите, и без этого не обойтись!
    До отлета в Москву Веронике оставалось всего несколько дней. В России, как она могла видеть из газет, новостей по телевидению, из интернета, её ожидали тревога, беспокойство, неуверенность. Овладевало бессилие. И вот снова – страх и вина. И вот снова она отправляется во внутреннюю эмиграцию…
    Эта сладкая парочка. Страх и вина. Они стали уже её извечными спутниками и, точно неумолимые часовые, сопровождали с того самого момента, когда самолет начинал снижаться и, протыкая, пробивая своим мощным телом плотные облака родного неба, заходил на посадку.

Часть 1. Вера

Глава 3
Полёты во сне

    …Верочка с трудом тянет на себя тяжелую входную дверь. Вздыхая и сопя, она с усилием открывает её, входит в подъезд, оглядывается с опаской.
    Поднявшись на несколько ступенек, девочка встает на цыпочки и еле-еле дотягивается до кнопки вызова лифта. Ой, как трудно, когда рядом нет никого из взрослых: дверь-то ведь такая тяжелая, а кнопки всегда почему-то расположены чересчур высоко…
    Наверное, наступил уже поздний вечер – но тогда почему она возвращается домой одна? Так же просто не бывает! Мама и папа никогда раньше не отпускали ее одну, тем более вечером. И, как назло, у лифта нет никого из соседей. Как же долго тянется время, как медленно едет лифт – наверное, спускается с последнего этажа. С её этажа.
    На площадке перед лифтом горит только одна лампочка. Вся покрытая пылью, высоко, под самым потолком, она едва освещает подъезд совсем слабеньким тусклым светом, и от этого мертвенного освещения все вокруг кажется Верочке блеклым, нереальным, словно в тумане. Как-то жутковато ей одной в подъезде!
    Старенький болезненный лифт тяжело спускается, наконец, на первый этаж, шумно вздыхает, кашляет, с трудом переводит дух, кряхтит, треща всеми своими рассохшимися костями по очереди, с усилием садится на дно шахты. Ну, прямо как старенький дедушка Верочкиной подружки Наташки, когда тот, ерзая и шурша газетой, стонет, что-то шепчет под нос, шарит вокруг себя, ища очки, и, наконец, устраивается в своем глубоком ободранном кресле у телевизора с огромной лупой перед крохотным экраном.
    Верочка отворяет железную решетчатую дверь шахты подъехавшего, наконец, лифта, аккуратно задвигает за собой его стонущие старенькие деревянные створки и, приподнявшись на цыпочки, старательно жмет на последнюю кнопку: они живут на последнем этаже. Лифт медленно, даже медленнее, чем обычно, как при замедленной съемке, ползет вверх, старчески скрипя, покряхтывая и чуть-чуть сильнее, чем всегда, раскачиваясь на тросах. Все как обычно. И чего это она испугалась? Она почти дома! Ну слава богу!
    В кабине вдруг быстро-быстро замигала мутная запыленная лампочка. Второй, третий… – шёпотом, хотя её никто не мог услышать, Верочка считает этажи, аккуратно загибая пальцы на правой руке, – четве… ой! Усталая лампочка ехидно подмигивает Верочке в последний раз – и гаснет. Жуткая черная темнота окружает её, и в этой кромешной тьме лифт внезапно начинает двигаться быстрее, быстрее, еще быстрее, потом еще ускоряет свой бег, пробегает пятый этаж, пролетает шестой, выскакивает, как запыхавшийся нашкодивший мальчишка, на седьмой…
    – Ну все же уже, я же уже приехала, да останавливайся же, наконец, ты слышишь?! – громко кричит Верочка лифту, судорожно нажимая в темноте на все кнопки подряд.
    Но лифт не останавливается: как ненормальный, вихрем пролетает он седьмой, последний, этаж и – устремляется ввысь.
    «Но куда же он так несется? Там ведь дальше что?.. Не знаю! Потолок или чердак? – в ужасе соображает Верочка. – Сейчас лифт на такой сумасшедшей скорости пробьет потолок, потом крышу, вылетит на улицу и… все! Мы с лифтом, конечно, полетим сначала вверх, но ведь потом-то обязательно вниз, и мы же с ним тогда упадем прямо на асфальт и разобьемся, и я умру!»
    Верочка кричит что есть мочи. Оглушительный крик, грохот, скрип, треск и скрежет, непроглядная чернота, потом нестерпимый, ослепительный яркий свет… Какой-то непереносимый свист, грохот, сирена сопровождают ее полет. Что это? Сон? Явь? Прилетели тарелки НЛО?
 
    …А это что такое?
    Кипит, дымится земля под дождем.
    А глаза их сияют, и сверкающие дождинки – или слезинки?
    Мерцают и медленно капают с ресниц.
    Поцелуй длится бесконечно, пока хватает воздуха. «А я уж подумал…» – страстно шепчет он. «А ты не думай…» – тоже шепотом отвечает она…
 
    Кошмарный звук сирены становится все сильнее, громче, переполняя этой жуткой какофонией звуков все её существо. Все пропало! Какая-то враждебная, злая – чужая! – чуждая сила отрывает его от неё – и нет его больше, обрывается счастье! Громкий, требовательный, нахальный трезвон…

1982 год
Глава 4
Рабочие будни Веры

    …Громкий, требовательный, нахальный трезвон прорвал непроглядную черноту, оглушительный скрежет и крики. Титаническим усилием воли, за уши, Вера вытянула себя из кошмара сна. Нет, это телефонный звонок вынул ее из страшной нереальности полета в лифте.
    Ну слава Богу, это был только сон, ее кошмар. Сон Веры Не-Павловны.
    Но ведь он повторяется снова и снова, в который уже раз повторяется это сновидение. Она даже со счета сбилась. Не посчитать, сколько раз в ее жизни повторялся один и тот же сон. Вся в холодном поту, мокрая, будто только что из-под душа, дрожа от ужаса, пытаясь совладать с голосом, еле-еле переводя дух, Вера сняла трубку, попутно стукнув себя ею по скуле.
    Звонил Валерка, муж, хотел узнать, проснулась ли она и собирается ли уже на работу.
    – Катюню в садик отвел, не опоздали, все в порядке. Я уже на работе, – жизнеутверждающим голосом отрапортовал муж. Точно так же делегаты рапортовали на XXVI съезде КПСС.
    – Отлично… Значит, все хорошо?
    – А то! Обижаешь! Вероня, слушай, так ты помнишь, мы вечером сегодня идем к Сашке: у них с женой вчера была годовщина свадьбы какая-то по счету, а сегодня как раз пятница. Они уже много раз напоминали, и опаздывать нельзя, к шести ровно нас ждут! Вообще-то, конечно, это повод только – пулечку сочинскую на троих распишем. Эй, Смольный на проводе! Что у тебя с голосом, ты, часом, не заболела, а, девчушка? Нет? А? Так ты как там, слушаешь, что ли, или опять заснула?
    – Да слушаю я уже, слушаю… я давно не сплю, только…
    – Вот и просыпайся давай, уже поздно – ты на работу так не опоздаешь?
    – Да ладно… – тут Вера не удержалась, зевнула. Совсем не хотелось рассказывать мужу, ни по телефону, ни вечером при встрече, что она опять видела этот страшный сон. Но недавний кошмар все не отпускал ее, не позволял вернуться в реальность.
    – Слушай… К шести, говоришь, да? Но я… знаешь, а я ведь могу как раз сегодня и задержаться, у меня встреча с шефом по диссертации… – промямлила Вера. – Не знаю даже, на сколько времени… от него зависит, когда он освободится…
    – Не-ее, ну так не годится! У тебя все одна только работа, и никуда вместе с тобой и сходить нельзя! Слушай-ка, ну попробуй все-таки освободиться, отпросись, в конце-то концов, сегодня пятница – короткий день. В общем, так, захочешь – так придумаешь что-нибудь! Ладно, все! Просыпайся, вставай: пораньше начнешь – побыстрее закончишь, а я тебе поближе к вечеру на работу еще позвоню. Давай часа в четыре позвоню, ладно? Ну все, пока! И вставай уже, а то опять задрыхнешь – это тебе пролетарий умственного труда говорит!
    Вера с облегчением положила трубку, на ощупь, и не сразу попала – телефон стоял на тумбочке у изголовья кровати – и снова откинулась на подушки. Вставать не хотелось, собираться на работу – тем более. Вроде бы по ощущениям и выспалась, хотя легла очень поздно, а сил совсем не было – неужели проклятый сон высосал все силы? Может быть, позвонить, сослаться на нездоровье? Порядки у них в институте либеральные – бюллетень не потребуют.
    Нет! Сегодня этот номер у нее никак не пройдет! Шеф не поймет, надо ему доложить, как обстоит дело с заключением по диссертации, с написанием автореферата… Главное, ведь к концу дело идет, немного совсем осталось – последний рывок сделать! А ни сил, ни желания защищаться нет почему-то…
    «Ладно, вот полежу еще только самую чуточку, самую крошечку, ну еще только пять-семь минуточек. Ну, а потом – волевое усилие, рывок, отрыв, и найти тапочки, которые за ночь разбрелись по комнате в разных направлениях, и поди-ка отыщи их теперь… Кухня, кофе, горячий душ, потом нахлобучить то, что приготовила с вечера,» – вот молодец, похвалила сама себя Вера, продумала заранее, потом еще чашечка кофе, как посошок на дорожку, а завтрак в другой раз, ну, а на закуску – завихрение, вихревый поток – и все, и нет её, утекла!
    Вера ещё раз вспомнила свой предутренний кошмар. Да уж, подумала она и даже хихикнула, ничего себе! Прямо-таки новоиспеченная Вера, только He-Павловна, с её вечными снами! Что ж, значит, это был первый – или уже не первый? – сон Веры Не-Павловны.
    Потом взгляд нечаянно упал на стоящие на серванте часы – Вера так и подскочила. Через полчаса она во что бы то ни стало должна вылететь из дома.
    Утро, забыв посоветоваться с ней, вывалило кучу проблем – в бирюльки, что ли, собралось сыграть? И не было для Веры ничего хуже выхода из дома. Это стало сущим мучением. Какая ж ты безалаберная! – ругала она себя, вылетая из квартиры минут на пятнадцать позднее, чем нужно. И ведь так каждый раз.
    Запирая дверь, Вера услышала настойчивую трель телефона. Может быть, с работы уже разыскивают? Или вообще что-нибудь срочное? Вернуться? Послушать? Но она не стала этого делать. Нет, примета такая есть: даже если в зеркало, вновь выходя, посмотреться – всё равно, пути точно не будет!
    А, вот и утро снова встало не с той ноги – как и она. Дождь со снегом поливал сверху из распоследних сил, а за зонтиком возвращаться уже не было времени. Хорошо, что у нее пальто с капюшоном. Ну что это за зима в конце января! Похоже, в Москве больше никогда не будет настоящей зимы – с крепким морозцем, хрустящим под ногами снежком, северным малиновым солнцем. Так нет же! Дождь зарядил с самого утра, безнадежно-серое небо хмурилось, всхлипывало почти неслышно, проливало бесконечные слезы… Надо было надеть другие сапожки – эти явно не по погоде.
    Хотя денег в кошельке оставалось совсем не густо, до метро она взяла мотор, ржавую копейку. Машина дребезжала, стонала и только чудом не развалилась прямо на ходу – благо, до метро совсем близко, всего три остановки. Но ведь автобуса можно и не дождаться. Дальше проще: в метро на работу прямая ветка, без пересадки, потом, как всегда, спринтерский рывок – взбегание по эскалатору.
    Вера очень спешила. Она сильно опаздывала на работу. Было уже далеко не утро, ведь утро как-то незаметно, словно по мановению таинственной волшебной палочки, уже воплотилось в день. Этот самый день вдруг предстал перед ее испуганными глазами в своем официальном наряде, в длинном пальто и шарфе, и был он застегнут на все пуговицы до самого горла, и поманил ее скорее бежать на работу. Одним словом, Вера очень опаздывала.
    В академическом институте, где в качестве младшего научного сотрудника трудилась Вера, рабочий график был, по правде говоря, не слишком жесткий – только три (а чаще два) официальных присутственных дня в неделю, да и то не с утра до вечера. Правда, платили за это такие смешные деньги, что едва ли на них можно было прожить: на руки в месяц у Веры получалось чуть больше ста рублей. В остальные дни сотрудники должны были находиться в рабочее время в библиотеке и собирать материал для своих трудов – научных статей, служебных записок, институтских сборников. Иногда, впрочем, случались авралы: на отдел спускали срочное задание из ЦК КПСС или ВЦСПС. Тогда нормальная жизнь прекращалась, и все имеющие отношение к заданию сотрудники работали в экстренном режиме – без обеда, выходных, без сна и отдыха.
    Прошлой ночью, так некстати завершившейся сном-кошмаром Вера корпела над авторефератом своей кандидатской диссертации. Работа её была практически готова, а автореферат она обещала непременно закончить до конца недели и отдать научному руководителю, а уже наступила пятница. Полночи провела без сна, а как только прилегла – опять этот кошмар! Рассчитывать выспаться не приходилось. Наверное, придется работать и следующую ночь, и все выходные, чтобы утром в понедельник явиться с гордо поднятой головой и торжественно положить на стол шефу – он же по совместительству и ее научный руководитель – готовый текст. Прямо с боем часов – в десять ноль-ноль утра. Конечно, Валерка не придет в восторг от такой перспективы на ближайший уик-энд. Она-то будет за письменным столом сидеть, а мужу что, на ее спину склоненную любоваться, да?
    И вот теперь, подбегая к своему институту по узкому, похожему на среднего размера подкову, переулку в самом центре Москвы, Вера отчего-то занервничала. Она вошла в ворота, отделявшие здание от переулка, с трудом потянула на себя тяжеленную дубовую дверь.
    И первым человеком, кого увидела Вера, войдя в институт, была ее близкая подруга Майка Катаева, которая, очевидно, дожидалась у самого входа.
    Майка так и бросилась к Вере.
    – Слушай, Веронь, ну, ты ва-аще даешь! Где ты ходишь до сих пор?
    – Майка, ради бога, ну что еще такое? С тобой что-то случилось?
    – Со мной-то ничего, а вот с тобой сейчас точно случится – сама увидишь что! Шеф твой вот уже почти два часа, – между прочим, вот прямо как пришел, с десяти ноль-ноль утра! – рвет и мечет, всех по тревоге поднял, тебе домой уже обзвонился. Думаешь, чего я-то здесь торчу, а? Тебя я здесь сторожу, нарочно, на дальних подступах, потому что, слышишь, когда ты сейчас к нему пойдешь, надо тебе по-быстрому придумать какую-то ну уж о-очень уважительную причину, почему опоздала – иначе точно не прокатит, я уже не знаю, на что он сейчас способен вообще! А у другой лестницы тебя Машка караулит, на случай, если ты там пройдешь, и не дай бог, если ты вот в таком виде, как сейчас, предстанешь перед шефом!
    – Ой! Вот же влипла! Слушай-ка, а ты, случайно, не в курсе, зачем я ему вдруг так срочно понадобилась? Ведь вроде бы проверки по институту сегодня не должно было быть, да?
    – Да нет, там не в проверке дело! Хуже все гораздо! На проверке-то я бы уж тебя как-нибудь отметила, я сегодня рано пришла, прямо к десяти! – скороговоркой сообщила Майка. – Я, кстати, и в твой отдел забежала и в тетради, то есть в журнале приходов-уходов вашем за тебя успела расписаться за приход: подпись твою давно уже ведь освоила.
    – Спасибо! Ну так в чем же тогда дело? – не поняла Вера.
    – Вот я там что-то слышала, вам какое-то задание срочное из ЦК спустили – и как раз на ваш отдел, вроде бы что-то по коммунистам, по пленуму итальянской компартии да и испанской тоже… ну и по реакции французских левых сил… Ну, я так поняла, по крайней мере, – тараторила подруга. – Ты лучше давай потом еще с Машкой поговори, она ведь у вас там на испанцах сидит. А вы с шефом за итальянцев отвечаете, и что там еще французы написали. Но только сейчас ты не к Машке, а лети-ка ты лучше на крыльях любви прямой наводочкой к своему шефу, поняла? Наверно, вы там с ним на итальянский пленум выпадете, ясно тебе? Скорее всего, перевод текстов и ваши прогнозы, ну, там, комментарии всякие. В общем, поняла? Караул! Надо сделать, что называется, вчера. А по дороге придумывай давай поскорей какую-нибудь причину, ну о-о-очень уважительную только!
    Так. Все ясно – сон с устремившемся ввысь лифтом в руку… приехали. Задание сверху, из Международного отдела – это уже серьезно. Что бы такое придумать, чтобы шеф Павел Аршакович ее сразу не пришиб на ровном месте? Болезнь ребенка? Нет, дочь Катька только что болела, вчера первый день в садик пошла, да и нельзя без конца ссылаться на детские гриппы, простуды, ОРЗ… вообще, нельзя на здоровье ссылаться, мало ли! Может, годовщина свадьбы? Нет, не выйдет! Во-первых, это не объясняет такого опоздания, и потом, они с Валеркой расписались уже три года назад, и шеф, кажется, в курсе.
    Да, ситуация катастрофическая. Их институт, как и другие академические институты гуманитарного профиля – важные участки идеологического фронта, и с этим шутить было опасно. Как только на институт спускали задание сверху, оттуда, из Международного отдела ЦК КПСС, всех сотрудников отлавливали по тревоге, извлекали иногда из самых неожиданных мест – и как только умудрялись находить! – и они представали пред светлыми очами на ковре у начальника отдела, который долго извергал молнии, сотрясал воздух громом, призывал на поникшие головы подчиненных мэнээсов всевозможные неприятности и бедствия. Правда, эти угрозы потом почти никогда не осуществлялись, но все же, как знать… могли ведь и сократить потом, и провалить по конкурсу. И аврал продолжался до тех пор, пока, наконец, готовое задание, упакованное и запечатанное по всем правилам, не отправляли наверх, в главное идеологическое ведомство страны.
    В общем, понятно, что в такой ситуации даже авторефератом тоже сейчас не отговоришься – не выйдет! И потом, закончить его нужно было уже давно…
    Действовать следовало быстро и решительно. Вера поднялась на третий этаж, открыла дверь своего отдела и, быстро поздоровавшись с сотрудниками, без стука влетела в кабинет шефа. Вот сейчас раздадутся раскаты грома, оглушат, засверкают молнии – одна за другой! Так что быка надо брать за рога – и немедленно!
    – Здравствуйте, Павел Аршакович!
    – Та-ак, Вера, а я что-то не понял, где вы до сих пор пропадаете? – Шеф смотрел на нее грозно, его обычно мягкие, лакированные восточные глаза зажглись недобрым огнем. И никакого тебе здравствуйте! – Я вас уже просто обыскался! А вы, вообще-то, в курсе, и может, скажете, который теперь час и когда вы должны появляться на рабочем месте, а?! Как это понимать? Почему вы все время опаздываете? – громыхал начальник, и голос его становился все громче, словно кто-то невидимый прокрутил ручку громкости до упора. – Да что такое вообще с вами произошло, а?!
    Шеф крошил все вокруг своим тяжелым, как молот, жестким взглядом, а его голос все нарастал, закипая, и взлетел до самой высокой ноты к концу тирады.
    Точно. Сон в руку. День начинался сокрушительно. Несчастливо. Ну ладно! Раз так – где наша не пропадала!
    – Послушайте, Павел Аршакович, – начала Вера насколько могла уверенным тоном тоже на громкой ноте, помня о том, что лучший вид защиты – наступление, – вот что… я вам сейчас даже не стану объяснять, что со мной произошло, но это что-то… просто ужасное, понимаете! Я потом объясню… до сих пор не могу… в себя прийти! И позвонить я не могла, предупредить… Просто никак… Так бывает, но не в этом сейчас дело.
    Тут она замолкла, опустила глаза, делая вид, что очень расстроена.
    – Ну, хорошо, – неожиданно пошел на контакт шеф. – Ладно. Я понимаю, наверное, действительно причина уважительная, но все-таки, Вера, вы же сами понимаете: в таком случае могли бы всё же хоть позвонить, предупредить, вы же в Москве все-таки, а не в какой-нибудь, так сказать, тьмутаракани. И к телефону вы не подходите, а, между прочим, сегодня ситуация особая… нужно срочно, понимаете…
    – Да-да, я уже в курсе насчет срочного задания, Павел Аршакович, и я готова, правда, вот сию же минуту и возьмусь! Где текст или что у вас там? Я прямо сейчас и начну.
    Шеф подошел к столу и начал перебирать бумаги.
    – Где же это, а? Ну вот куда ж я теперь положил-то, а… О господи, да куда же… То, что для вас? Черт! А, вот же оно! – И он показал Вере довольно увесистую пачку бумаг. – Вот, видите, это материалы январского пленума итальянской компартии – и все в основном по чрезвычайному положению в Польше, да, собственно, ему и сам пленум посвящен. Теперь давайте слушайте внимательно. Документы для служебного пользования, понятно?
    Строго закрытые, конечно – выносить их из института, понятно, нельзя. В докладе Берлингуэра и в материалах пленума – позиция итальянских коммунистов в отношении объединения Солидарность, Валенсы, Ярузельского, по поводу нашей официальной реакции в «Правде», разумеется. Ну, одним словом, господин Берлингуэр с его западноевропейским коммунизмом. А теперь вот в соответствующем отделе ЦК все это только что, прямо сегодня утром, спустили на нас, хотят взять измором. Срочно! Надо вчера! Где они раньше-то были? С предельно точным переводом, резюме, прогнозом и тэ пэ… А в прогноз включим – ну, это уж я сам постараюсь найти – отклики по Мадридской встрече: они там сейчас обсуждают чрезвычайное положение в Польше, правомерность действий Ярузельского… Это, кстати, прямо по вашей теме, так что, Вера, все ясно? Будем всем отделом сегодня работать, что называется, не просыхая. Три дня у нас только – да без всяких выходных! Сегодня посидим допоздна, завтра к девяти, а лучше к восьми, утра, хоть и суббота, ну, а в воскресенье дома все поработаем. В общем, с утра в понедельник надо будет все материалы уже сдать, представляете себе масштаб задания? За три дня надо все успеть, вы меня хорошо поняли?!
    Да уж. Три счастливых дня было у меня… с тобой… Прямо как в воду глядела Алла Пугачева, в этой своей недавней коронной песне, которую она слышала по радио как раз перед выходом из дома. Вот тебе, бабушка, и юрьев день… Ну, и, конечно, проехала она мимо дня рождения сегодня вечером. Правда, не очень-то и хотелось. Валерке это, конечно, не понравится, он и так все время твердит, что для нее работа – это все, а он неизвестно на каком месте в ее шкале ценностей… Ну да ладно, ему она уж как-нибудь объяснит…
    – Павел Аршакович, но ведь это же невозможно, – отмерла Вера. – Вы только посмотрите сами, ведь пачка-то какая увесистая! Ну сами посудите, как же мы с вами вдвоем-то – это мы так и за неделю не управимся!
    – Ничего невозможного нет! – жестко отрезал шеф. – Мы вот сейчас информационный отдел подключим там два-три человека помогут с итальянским переводом: я уже Марину и Александра попросил, дал им куски текста. Хотя Саша-то, конечно, не особенно поможет – плохо переводит и очень медленно, и потом, за ним все еще править надо… но все-таки, хоть лишние руки! А мы тогда уже потом с вами все пригладим, считаем… И вообще основное-то все на нас с вами ложится. А Машу Швыреву и Игоря я уже посадил на испанский перевод, это их территория, слава богу… Хотя им-то не так много переводить – в основном комментарии испанцев, в принципе, Швырева и одна справится. А вот мы с вами… – Тут Павел Аршакович перевел дух, затем продолжал: – М-да… вот теперь вы видите, что наделали? Мы бы уже часа два, а то и все три как могли плотно работать, а вас все где-то нелегкая носит! И потом ведь, когда закончим перевод, нужно будет еще написать прогноз, рекомендации, а это уж, извините, прямо по теме вашей диссертации, вы про нее еще между делом не забыли, кстати? Где ваш автореферат, вы его домучили, наконец?
    – Павел Аршакович, да он у меня практически готов уже… просто… знаете, я еще хотела там кое-какую правку минимальную, в основном стилистическую, внести – по минимуму – ну, и вам в понедельник отдать, но теперь, конечно…
    – Да, теперь уж, конечно, все бросаем и срочно за перевод, прямо сию же минуту садитесь, без всякого обеда или, там, чая!.. А мне в Дипакадемию нужно сейчас срочно, думаю, максимум на пару часов, потом вернусь и тоже возьмусь за перевод. Да, а вот диссертацию вы сами затянули очень, знаете ли, и, между прочим, теперь уже до лета на Совет по защитам скорее всего не попадаете! Тем более, у вас ДСП, закрытая защита, значит, опять у кого-то из ИОН, ведь этот институт непосредственно функционирует при ЦК, внешний отзыв просить надо, да? А оппоненты кто у нас будут? Ладно, я еще подумаю… Да, а вот когда я теперь буду ваш текст читать? По ночам? Ночью я спать хочу, как ни странно! Это же надо внимательно, сами знаете – в основном эксперты автореферат читают, а диссертацию хорошо, если так, полистают только.
    – Нет, ну это я поняла, ладно – постараюсь все подготовить. Павел Аршакович, может, еще успеем до лета… или, в крайнем случае, на сентябрьский Совет, нет? – виновато проблеяла Вера.
    – Сами виноваты, и если поздно принесете текст, я и помочь вам не смогу, ведь его же выправить надо как следует. Я вот, например, свой автореферат раз десять переписывал, все уточнения вносил, или даже больше, я уж не помню. Да, и с публикациями у вас тоже не все в порядке: надо бы еще одну, а лучше две статьи куда-то тиснуть… Ну почему я все должен решать за вас, а? Какое легкомыслие! Ведь с вашей закрытой темой вы только в ИОНовский сборник и сунетесь: вас ни в МЭИМО, ни в Новую и новейшую не возьмут… Если только из начала диссертации, там, где историческая часть – ну тогда… в общем, я поговорю в Вопросах истории. А какой-то текст, если его пригладить, можно и в Рабочий класс и современный мир сунуть… Вы, главное, напишите уже, а мы этот вопрос решим как-нибудь. Да, и еще – готовьтесь ко второй предзащите! Я думаю, дней через десять мы на отделе проведем, так что выступление подготовьте, и смотрите – реферат чтоб готов был полностью и чтоб я его прочитать успел! И кто вам только тему такую острую подкинул?.. И как раз надо ж так, чтобы пленум этот итальянский вдруг прошел! Вот смотрите, я дергаюсь, беспокоюсь, а вы? Чем занимаетесь? Развели тут амуры всякие, ну сколько уже может ваш медовый месяц продолжаться!
    – Ну а что теперь, и замуж было не выходить, да? – тяжело вздохнула Вера.
    – Уж замуж было невтерпеж, а? Но я ведь так понял, для вас это была формальность?
    – И откуда это вы всё знаете и всё понимаете… А я вот и так сижу дни и ночи прямо не просыхая, спины не разгибаю, а теперь еще это задание на все выходные – муж со мной тут же после этих выходных и разведется!
    – Так что ж, может, это и к лучшему, а, Вера? – Голос шефа вдруг сразу потеплел, вскипел мелкими пузырьками, окрасился в розовый цвет, словно в стакан минералки плеснули вишневого сиропа, приобрел интимные, бархатные нотки; темные глаза его потеплели, стали яркими, словно зажглись изнутри… – О-ой, да не надо на меня так смотреть! А впрочем, вам это идет – просто прекрасная богиня Немезида! Или нет, лучше так: Синеокая Василиса Прекрасная… глаза какие огромные, синие-синие…
    Павел Аршакович замолчал, посмотрел на нее, любуясь, произнес тихо и как-то отвлечённо, словно сам себе сообщая: «Да… очень красивая…» И сразу же, будто перебивая невидимого собеседника:
    – Ладно, все! В сторону лирику, давайте поскорее разделим текст для перевода, я сейчас свяжусь с информотделом – и быстро за дело! Вера, так вы поняли – за работу, и не просыхая!
    – Да ладно, поняла-поняла я все! Вы настоящий мучитель, Павел Аршакович!
    – Это я-то? Да я-то либерал настоящий! А другой бы на моем месте вообще весь наш отдел разогнал: никто ведь работать не хочет. Нам прямо надсмотрщик с палкой в отделе на ставку нужен! И с опозданиями вашими заканчивайте. А то у нас проверки скоро начинаются, так что не попадитесь – я вас прикрывать точно не буду! – И добавил, теперь уже довольно громко:
    – Какая красивая, и глаза синие-синие…
    «А интересно – не удержался или нарочно сыграл?» – думала Вера, уже сидя за рабочим столом и стараясь вникнуть в текст доклада итальянского генсека. Она уже некоторое время замечала, как шеф смотрит на нее, но до сих пор он он вел себя по отношению к ней безупречно.

Глава 5
Гимн быту и внештатная рабочая ситуация

    Не поднимая головы, Вера просидела над переводом до обеда. Текст оказался довольно непростым, и дело было вовсе не в языке. Доклад Энрико Берлингуэра начинался с чисто философских размышлений, пестрел, особенно в начале, сложными философскими категориями и понятиями, в которых она мало что понимала и через которые продиралась с немалым трудом.
    Майка принесла ей из столовой обед, и она сделала небольшой перерыв. После обеда вместе попили чаю. Сотрудники сектора, не задействованные в задании, разошлись, кто в библиотеку, а кто и домой, пораньше по случаю пятницы, а шеф сначала закрылся в своем кабинете и тоже работал над переводом, а потом отправился к директору, так что подруги были одни в комнате.
    – Слушай, Вероня, знаешь что?.. Я раньше не могла сказать, но… Послушай, у меня опять проблемы.
    – А что такое, снова Володька доставал?
    – Ну да, а кто ж еще, он, естественно. Но на этот раз все более чем серьезно. То есть не просто доставал. Это не то слово! Ну вот представляешь, он вчера явился к нам вечером без звонка, прямо так, со мной даже не поздоровался, только посмотрел злобно, но и с Петькой тоже практически не общался, так, чуточку поговорил с ним, ну, там, повоспитывал, всякое занудство, покажи дневник, да какие отметки, да почему тройки, а по математике вообще вон двойка, это что, мать за тобой совсем, что ли, не следит, да почему лентяйничаешь, да почему то, да почему это, и еще как в школе учится и чем занят… и вообще, что лентяй и не в его породу пошел. А потом, знаешь, такое началось! У-ух! Потом мне на кухне закатил целый скандал! Орал прямо на весь дом – я так думаю, у метро слышно было даже!
    – Как же так, вот прямо ни с того, ни с сего, завёлся с полоборота?
    – Ну, ты же знаешь, мы ведь с ним не общаемся, вообще просто никак, и когда он к Петьке приходит, а это с ним редко в последнее время случается, чтобы он с сыном общался, так вот, он со мной вообще даже не здоровается, представляешь? А тут зашел ко мне в кухню и прямо с ходу, без всяких предисловий, без здрасти-до свидания: «Давай-ка разменивать квартиру, и немедленно, прямо завтра пойдем смотреть, я, дескать, уже и вариант подходящий нашел. Жирно вам тут вдвоем в большой двухкомнатной, а я должен ютиться бог знает где и как, как бездомный какой!» – Тут Майка заговорила противным тоном со странными интонациями, очевидно, изображая своего бывшего мужа Володьку.
    – Да уж! Вот гад! – посочувствовала Вера. – Только как же, ведь ты говорила, у него вроде бы есть где жить. И что ты теперь будешь делать?
    – Вот просто даже и не знаю что… – Майка горестно вздохнула, даже всхлипнула, потом встряхнула своими черными, как вороново крыло, слегка вьющимися волосами и продолжала: – Представляешь, у родителей его квартира трехкомнатная на Комсомольском проспекте в старом доме…
    – Ну ничего себе! – изумилась Вера. – Там же квартиры огромные, старые еще, потолки высоченные – простор! Мы там недавно были с Валеркой у Сережки, ну, у друга его, помнишь, ты видела его. И что же, это называется – жить ему негде?
    – Ну вот же! Именно. И окна прямо на Москву-реку и Парк Культуры, ты представляешь? Но ее разменивать родители никогда не дадут, а с ними жить он не хочет. И вот теперь говорит: давай нашу квартиру разменивать, мы её во время брака получили, и вообще, это ты была инициатором развода, и виновата кругом, так что, если не согласишься, будем разменивать принудительно, по суду… вот так!..
    – Нич-чего себе! – выдохнула Вера.
    – Представляешь? И что мне теперь делать, а?
    – Да уж, хоть бы эти его родители внука своего пожалели! А так, ведь если эту вашу двухкомнатную на Академической разменивать, то хоть и дом хороший, и район, и квартира прямо у метро, у вас с Петькой в лучшем случае может получиться только крошечная однушка, да и то где-нибудь в Чертанове или Отрадном, а не как у вас – почти в центре и у самого метро…
    – Ну вот и я о том же! Здорово, да? – Майка опустила голову, и Вера поняла – сейчас подруга разрыдается. Потом, всё же совладав с собой, она продолжала: – И потом как же тогда со школой Петькиной, что, мне его из английской спецшколы забирать? А с моей работой? Мне сейчас от дома до работы полчаса, а если из какого-нибудь Чертанова?..
    Подруги немного помолчали, затем Майка, залпом прикончив совершенно уже остывший чай в большой белой чашке с красной надписью Teapot, тяжело вздохнула:
    – Слушай… Представляешь, а Петька-то мой теперь стал отца своего даже бояться, нет, прикинь, как тебе это! Меня потом просил: «Ма-ам, ты ему лучше сама скажи: не надо, чтоб он приходил!» Знаешь, что этот тут в один из последних приходов сказал? «Сынок, знаешь, а я тут собачку завел, она маленькая, но о-очень злая…» Ты представляешь? Вот как это понимать, а?.. А еще меня Володька вчера лярвой обозвал и еще как-то, я уже плохо помню…
    – Да уж, жалко мальчишку, несладко ему, и потом, мал он ещё для таких представлений! – Вера медленно допила чай и сочувственно покачала головой. – Вот гад-то! А, кстати, что это такое – лярва? Никогда такого слова не слыхала.
    – Да я и сама чего-то не поняла: ну, вроде как стерва или что-то в этом духе…
    Вера покачала головой.
    – Да сам он такой… Ну, а кстати, знаешь, у меня ведь тоже после развода дела лихо так складывались… это когда Катькин отец вдруг являлся к нам, как ясное солнышко в непогоду, без всякого предупреждения… Ну, скажем, в субботу с утра пораньше его вдруг нелегкая приносила, здорово вообще, да? Но, правда, вот хватило-то его не очень надолго, довольно быстро куда-то отвлекся, там у него потом, на наше счастье, очередная девица появилась… А потом у нее еще и ребенок какой-то там родился, я не знаю, и вообще… ну сама понимаешь, что получается, когда отец с ребенком не живет, в воспитании участия не принимает, да, по-хорошему, и никогда не принимал. А потом уже Валерка на горизонте возник, а когда Катькин папашка с ним пару раз носом к носу как раз столкнулся у меня дома… в общем, так все на нет быстренько и сошло. Правда, знаешь ли, ведь нам с ним и делить-то было особенно нечего: у него какая-никакая, но своя обшарпанная однушка имелась, и у нас с Катюшкой своя квартирка… Я, кстати, при разводе и от алиментов отказалась, потому что не хотела, чтобы он в нашу жизнь лез, да к тому же, если по исполнительному, то это вообще смех, а не деньги! Потом и Валерка это моё решение поддержал…
    – Вот хороший всё-таки он у тебя, Валерка… – задумчиво проговорила подруга.
    – Да, ничего так… Но у тебя, конечно, другое дело… Известно ведь: квартирный вопрос испортил москвичей – это еще классик советской литературы, хоть и критической, нам в свое время четко разъяснил.
    – М-да… Только вот как бы дело-то до суда не дошло, вот я чего, по правде говоря, боюсь… – еле слышно произнесла Майка, низко опустив голову. Защиты у меня нет, и знаешь, тут еще и мать моя на меня до кучи набросилась. Все время ведь клюет прямо в темечко: вот, дескать, надо было раньше думать, лучше смотреть, за кого замуж выходишь, от кого детей заводишь… И бу-бу, и бу-бу, представляешь?
    – Да уж, если и самые близкие люди не понимают, поддержать не хотят… – посочувствовала Вера. – Вот лучше бы мама твоя как-нибудь приехала да с Петькой посидела, уроки помогла ему сделать, пока ты на работе. Нет, в самое нутро лезет, проедает до печенок, а чтобы приехать и помочь, так и нет ее?
    – Ну… Вот так уж… Я всегда думала, имеют ли близкие, мать, в данном случае, до такой степени влезать в жизнь своих детей?
    – Нет, я думаю! Но наверно… это уж как поставишь, как поведется в семье… Слушай, а что, думаешь, правда, так всё серьезно, ну, с разменом? Как тебе кажется, пойдет твой Володька на это, ведь собственного ребёнка выселяет из квартиры?..
    – Ну… знаешь что… в принципе не исключено… он может!
    Слушай, Веронь… – тут Майка сделала паузу, тяжело вздохнула. – Вот… знаешь… а ты, ну если… в общем, если что, если он подаст на принудительный размен квартиры, пойдёшь свидетелем в суд?
    – Ну о чем ты, подруга! Еще спрашиваешь! Да конечно! Сделаю всё, что надо, а то!.. Ой! – Вера взглянула на часы. – Слушай, а время-то как летит, уже пять без трех минут! Знаешь, сейчас шеф Аршакович ка-ак от директора вернется, да ка-ак увидит, что мы тут с тобой языками сплелись, да я еще к тому же утром сильно опоздала, и сейчас работа стоит – ну, он тогда меня просто по стенке размажет!
    – Ладно, всё, Веронь! Я тогда к Петьке уже побегу… Ой, опять чуть не забыла! Слушай, кстати, тебе не нужен кубик Рубика? А то тут маме одна знакомая продавщица позвонила – она нам два отложила, ну так вот, один я для Петьки взяла, а другой ты не хочешь купить для Катюши? И потом, знаешь, опять же маме еще в заказе четыре банки сгущенного молока без сахара дали и печенья «Юбилейного» несколько пачек, так что могу с тобой поделиться, хочешь?
    – Майк… не знаю даже… молока, наверно, возьму… Катюшке на полдник давать… две банки, и печенья… только, знаешь, можно деньги в понедельник? А? А то у меня сейчас только семьдесят копеек осталось с собой… А кубик, знаешь – наверно, нет, он же дорогой… давай я у Валерки спрошу.
    – Да нет, вроде не очень… – задумалась, что-то подсчитывая, Майка, – но, впрочем, смотри сама, я все ж таки могу придержать вам. А насчет денег тоже не беспокойся: можно и до середины недели, и потом, у нас скоро зарплата, или потом как-нибудь отдашь, когда сможешь – это не беда, подумаешь, дела!
    – Слушай, Майк, а ты не в курсе, почему у нас в последнее время совсем заказы прекратились? Не знаю уж, по всему институту или только до отделов они не доходят? А без них никак! В очереди стоять не успеваю, надо автореферат и статью дописывать, возвращаюсь поздно, все уже раскупают, да и знать бы еще, где чего дают… Ну сколько можно макаронами с котлетами покупными или с колбасой питаться! Вот же у мамы твоей, смотри – регулярно заказы бывают, ведь каждую неделю, кажется, да?
    – Веронь, так ведь она в министерстве работает, учти, а там совсем другое снабжение, сама понимаешь… А мы в наших институтах – кому мы нужны?.. В общем, я и на твою долю возьму. Ну, все! Я тогда побежала, мне давно домой пора, а то ведь Петька теперь уже три часа почти как из школы вернулся, один сидит, чем занимается, непонятно, да ещё голодный, злой, как собака уже, наверно! Сам-то ведь толком не разогреет, не поест, хотя я ему всё прямо на плите оставляю… Ленивый – ужас, в отца, что ли? А если тут ещё этот папаша его до кучи опять как заявится! Не дай бог! Ладно, давай вечером попозже созвонимся, обсудим еще дела мои печальные, идет?
    – Нет, Майк, знаешь, едва ли получится… я сегодня с переводом скорее всего здесь допоздна зависну, а потом ещё и дома буду ночью сидеть, так что даже и поспать не удастся – так, если только каких-то пару часов! А утром снова в бой – сюда, на ковер к шефу с переводом и с комментариями! Вечный бой, знаешь ли, покой нам только снится!
    – Ой, Веронь, значит, ты сегодня не скоро, наверно, уйдешь? Слушай, пожалуйста, забеги тогда ко мне в отдел, распишись там в журнале приходов-уходов за меня, а то вдруг кадры журналы на проверку сегодня вечером заберут!
* * *
    Вера сидела за переводом сложнейшего текста до самого вечера. К этому времени институт совершенно опустел: после трех часов редко кто засиживался в стенах учреждения, а уж тем более, в пятницу. Работа оказалась не из легких, и чем дальше, тем больше, и не из-за лексики или терминологии – если бы так! Нет, сам текст был очень острым с идеологической и политической точки зрения. Как-никак речь шла о западноевропейском коммунизме, то есть о том, о чем в Советском Союзе можно было прочитать только в закрытых документах из спецхрана. Но даже и там зловещее, страшное для советских идеологов слово еврокоммунизм употреблять отнюдь не приветствовалось. Кому-кому, а уж Вере-то это было хорошо известно: в своей диссертации она писала именно о еврокоммунизме Энрико Берлингуэра, но сам этот термин умудрилась не употребить ни разу. Ведь она отлично помнила, как, прочитав текст ее диссертации, консультант из Института Общественных Наук при ЦК КПСС процедил сквозь зубы, негромко, зловеще сдвинув густые, с проседью, кустистые, а ля Брежнев, брови:
    – И, дорогая Вера, зарубите на симпатичном вашем носу: Ленина мы им не отдадим, понятно? Ни Ленина, ни Шестую статью, понимаете? Вот не отдадим – как хотите!
    Нет, даже не процедил – не то слово, неточное! – прошипел, как злобная очковая змея, хотя в его словах было не так уж много шипящих звуков. Ну как можно так исследовать проблему! Это и скучно, и неинтересно, и в таком виде вообще непонятно тогда, кому нужна ее работа, в чем реально, не для протокола, конечно, и не для статуса ее актуальность, научная новизна, в чем её предмет и что она вообще дает… А ведь даёт! И чем больше Вера вчитывалась в тексты последних выступлений Берлингуэра – на последнем съезде, а а январском пленуме – тем больше она это понимала. Демократия, свобода в её первоначальном, либеральном и, наконец, в христианском понимании, реальная возможность осуществления базовых прав человека. А главное, читая лидера итальянских коммунистов, она все больше проникалась идеей о том, что демократическая власть должна давать человеку реальную возможность быть счастливым…
    Но обо всем этом нельзя было открыто написать. И не хотелось работать на корзину или, в лучшем случае, в стол, чтобы ее диссертация пылилась потом вместе с тысячами посредственных работ где-то на полке, хотя бы и в спецхране библиотеки. И зачем тогда защищать диссертацию под грифом «Для служебного пользования», если даже и в этом случае нет возможности написать правду? Тысяча и одна предосторожность на всякий случай? Но где же здесь логика, где простой здравый смысл? Защита для престижа, для научной карьеры? Потому, что повышает ее личный статус, потому, что noblesse oblige?
    Да, статус… Но, вероятно, в этой стране только так это и возможно – ведь недаром поется в песне «Я другой такой страны не знаю…»
    Вера тяжко вздохнула и снова склонилась над переводом. Какое-то время она еще спокойно работала, понимая, что ей некуда спешить. Валерка, конечно, сильно ворчал и пыхтел, позвонив ей на работу и узнав об аврале в ее институте, но отправился в гости один и теперь неизвестно, когда придет (дай бог, чтобы не завтра утром!), а Катьку из садика забрала мама, и скорее всего, дочка там останется до воскресенья – иначе этот любознательный шестилетний несносный ребенок со своим миллионом вопросов не дал бы ей закончить перевод.
    Неслышно ступая, незаметно подошел вечер и горестно вздохнул. Вера посмотрела на часы – ой, как уже поздно, а она за работой и не заметила: ведь в январе темнеет так рано…
    Неслышно ступая, сзади подошел шеф, обдал ароматом дорогого приятного парфюма, неловко обнял Веру за плечи. Ну ничего себе! Дела…
    – Ну как дела, Вероня? – сладким густым баритоном пропел Павел Аршакович и еще ниже склонился – как будто над ее переводом, а сам… Ну вот зачем, зачем было надевать сегодня эту кофточку с глубоким вырезом? Да затем только, что она сегодня опять проспала и потом, конечно же, эта её любимая, тонкой шерсти, идеально облегающая фигуру васильковая (так удачно оттеняющая цвет глаз) кофточка попалась ей на глаза в первую очередь – она отложила ее с вечера!
    Шеф вплотную придвинул стул, уселся рядом, нежно, как-то словно шутя, вскользь, обволакивающим движением обнял за плечи, посмотрел на нее скользящим взглядом, прошептал вкрадчиво:
    – Мы здесь одни сейчас… Вероня… Синеокая златовласочка… Да?
    И впился в её губы стремительным нахальным поцелуем, обжигающим, как кипяток. После чего молча вытащил, как фокусник, непонятно откуда, может, из-за спины, три великолепных розы – две алые и одну желтую, чайную – и это в конце января, о боже, где только достал? Да он просто волшебник!! Широким красивым жестом шеф опустил благоухавшие розы в стоявший перед ней высокий бокал, из которого она пила чай. К счастью, бокал был пуст, и лишь на донышке оставалось немного чайной заварки.
    – Это тебе… Вам. Извините…
    Затем Аршакович быстро встал, аккуратно пристроил стул на место, сказал как ни в чем не бывало:
    – Так. Поздно уже… Все. Идите теперь домой, Вера. Только дайте мне сейчас то, что успели перевести, я еще сегодня просмотрю, и отправляйтесь с богом, но завтра – вы помните? – чтоб как штык на рабочем месте, да не к десяти, а к девяти, и чтоб на сей раз никаких опозданий, а то с вами это частенько случается, но это не тот случай, ясно?
    – Да уж… Ладно, хорошо. – Она тоже делала вид, будто ничего не случилось.
    – «Ладно, хорошо»! – передразнил её шеф. – А всё равно позволяете себе опаздывать! Так, значит, тогда мы завтра до середины дня закончим перевод, потом все куски сведем воедино, затем вечером прогноз напишем… Кстати, продумайте вашу позицию, вам это легко, это же ваша тема! И тогда отдадим машинисткам. Я сейчас с Машей директорской договорился, а она уж там среди девочек-машинисток распределит как-нибудь. В понедельник утром они нам все это отдадут, мы весь текст считаем – и все! Успеем, только времени терять нельзя ни минуты! Да, и перед уходом в журнале распишитесь, не забудьте! У нас проверки по институту начинаются, кто когда пришел-ушел!
    Повернулся – и тоже ушел.
    Хорошо – напомнил, она бы забыла. Кстати, и за Майку тоже – забежать к ней в отдел!
    Ну ничего себе дает Аршакович! Что теперь будет дальше? Ведь, по правде говоря, он совсем не был ей неприятен…
    Ах, как красивы, как изящны были розы, какой свежий, душистый аромат они источали – особенно чайная… Как приятно получить в подарок розы в разгар хиленькой плаксивой московской зимы.
    В общем, разудалый день у нее приключился.
* * *
    Дома никого не было. Валерка еще не вернулся: ну, точно, загулял в своих гостях. Конечно, затеяли сочинский преферанс с именинником и другими приглашенными, а если так, то муж почти наверняка вернется домой с первой электричкой метро.
    Вера поставила цветы в вазу (что она Валерке скажет?), сварила себе в турке крепчайшего кофе, разложила бумаги, начала быстро-быстро переводить текст. В институте дело у нее продвигалось почти в идеальном ритме – ровно до тех пор, пока не явился Аршакович с обволакивающим взглядом темно-карих, почти черных, лакированных восточных глаз и со своим обжигающим центростремительным поцелуем… А вот дома за письменным столом что-то сразу не заладилось. И ведь не мешал никто: Катька у мамы, Валерки ещё нет, конечно… Однако итальянский перевод вел себя в точности, как её муж, когда тот не хотел отвечать на какой-нибудь каверзный вопрос: строил невинные глазки, шутил, пытался отвлечь внимание – в общем, ускользал.
    Поношенный день, измызганный, истерханный вечер, подумалось вдруг.
    Вера тяжело вздохнула, снова пошла в кухню, заварила себе прямо в чашку крепкого чая – хорошо, что бабушка дала ей на прошлой неделе пачку со слоном (жуткий дефицит!) – потом вытащила из припрятанной от мужа пачки «Космоса» сигарету, закурила. Вообще-то курила она редко – только чтобы поддержать компанию после бокала хорошего вина или, вот как сейчас, для вдохновения за рабочим столом. Постепенно удалось, наконец, прогнать образ целующегося шефа. Как ни странно, это ей вовсе не было неприятно, наоборот, бодрило… Правда, непонятно, как на всё это реагировать, если он опять начнет… Вера вернулась к переводу и работала, не отрываясь ни на минуту, несколько часов, пока не поняла, что не встанет завтра ни в восемь, ни даже в десять, если сейчас немедленно не ляжет спать.
    Она нырнула в сон моментально, не успев даже погасить свет: только потянулась к выключателю – да так и заснула. Но спала, казалось, всего несколько минут, потому что вдруг почувствовала на себе требовательные горячие Валеркины руки, мгновенно расстегнувшие, сдернувшие с нее пижаму, его ищущие настойчивые губы, горячее требовательное, навалившееся на нее сладкой тяжестью тело мужа, уверенного в своем праве обладать ею.
    Но как же сильно хотелось спать…
    – Вероня, вот так… так…
    И она подчинилась ему совершенно, сначала ещё в полусне, затем, по мере того, как его движения делались всё быстрее, требовательнее, грубее, проснулась окончательно, отвечая всем телом на его мощные ритмичные толчки. Впрочем, открыть глаза все же не решалась: почему-то боялась вместо лица мужа увидеть сладострастную физиономию и лакированные темно-коричневые глаза целующего её шефа Аршаковича…
    Финал оказался бурным, обжигающим и довольно громким. Правда, было бы еще лучше, если бы мысли не были заняты еврокоммунистом Берлингуэром вкупе с шефом и его центростремительным поцелуем… Но что поделаешь!
    После жёсткого секса Валерка еще какое-то время обнимал её, теперь уже удовлетворенно, нежно, и она чувствовала: он уже засыпает. Ну, вот и всё – отвернулся к стенке, засопел.
    Зато её сон пропал совершенно. Теперь уже точно не заснуть! Промучившись ещё некоторое время, Вера осторожно, чтобы не разбудить мужа, сползла с дивана, подхватила перевод и отправилась в кухню продолжать своё скорбное дело.
    Невыспавшееся пожилое утро застало её еще за работой, но бóльшую часть доклада Берлингуэра она уже перевела. Всё! Вера решительно встала, сложила листы в плотную пачку, сунула материалы в сумку. Теперь – по обычной программе: горячий-горячий, чтобы прийти в себя после бессонной ночи, душ, затем две чашки обжигающего крепчайшего кофе, а есть она не станет совсем: и некогда, и ничего в горло не полезет! Потом быстро одеться, накраситься, но это всё минутное дело, сумка, перчатки, шапка, пакет, ключи, завихрение у входной двери, а Валерка спит, как убитый. Вот везёт же кому-то! Вихревый поток – и всё, и нет её! Была – и вся вышла!

Глава 6
Машкины откровения

    Первым человеком, попавшимся Вере на глаза в институте, была Машка Швырева. Она сидела в отделе, видимо, с раннего утра и курила, как свидетельствовало состояние пепельницы, одну сигарету за другой. Она дымила прямо в отделе, хотя никто из сотрудников никогда себе этого не позволял на рабочем месте. Из висевшего на стене допотопного, почти уже бесславно скончавшегося приемника тихонько, с легким шипением, выливалась музыка: «Не отрекаются любя, ведь жизнь кончается не завтра… Я перестану ждать тебя, а ты придешь совсем внезапно…»
    Машка посмотрела на Веру почему-то с недоверием и даже как-то обиженно, сделала последнюю судорожную затяжку, яростно затушила сигарету в пепельнице – и вдруг закрыла лицо руками.
    – Маш, ну ты чего? – испугалась Вера.
    Машка, не отвечая, отчаянно замотала головой, безнадежно махнула рукой, потом, порывшись в сумочке и не найдя платка, кое-как вытерла рукавом слезы, размазав по щекам черную тушь, и всхлипнула:
    – Да… а ты бы сама как… если б на моем месте, а?.. Если бы… у-у… пло-охо-о все…
    И опять зарыдала.
    Постепенно выяснилось, что Генка, Машкин муж, сегодня явился домой только под утро, и при этом от него сильно попахивало водкой и слегка – чужими духами (и уже не в первый раз!), а в его сумке Машка обнаружила…
    – Машк, ну ты даешь! Господи, да что же там такое быть-то могло, а?
    – Представляешь, ва-а-ре-жки! – сквозь слезы простонала Машка.
    – Ну так и что? – стала успокаивать Вера рыдающую сотрудницу. – Господи, да мало ли! Ты что, с ума сошла? Подумаешь – варежки! Я понимаю, если бы вдруг трусы женские или, ну там, презервативы даже! И потом, откуда ты знаешь, чьи это варежки? Слушай, ты даже и в голову не бери: случайно ведь могли попасть.
    – Да-а, случайно! Как же, ка-ак же! Это же ведь даже не женские ва-арежки! – всхлипнула Машка.
    – Господи, а чьи же тогда? – Вера даже рот открыла от изумления.
    – Де-е-етские… – от ужаса Машкины глаза сделались как два мокрых чайных блюдечка, а губы задрожали. Простуженным, осипшим от слез голосом она продолжала: – Детские, представляешь, потому что маленькие, и совсем еще мокрые! Ну это же козе понятно: все точно – Галька это, его бывшая, я точно знаю… С ребенком он, видите ли, гулял до двух часов ночи! Хотя мне ничего с утра не говорил, что туда поедет. И потом, ведь не до ночи же, а пото-ом еще… – Машка снова громко всхлипнула. – Он ведь практически не встречался со своим ребенком, когда мы поженились, а теперь вот снова… И мне ничего не сказал, что идет к ребенку, вот так! Да он и вообще к другу в гости вчера пошел!
    – Ну так и что из того? Подумаешь, к другу пошел! Ну, а потом, наверно, с ребенком погулял, может, вместе с другом и вообще не со своим ребенком, или со своим, неважно – экспромтом, ну встретился, вот и все.
    – Ага! Щас! До двух или трех часов ночи гулял, да?!
    Да, и правда, тут что-то не сходилось.
    – А все эта его гадина, ну, его бывшая, она ведь теперь спит и видит, как бы его вернуть. Ну конечно! Еще бы, это раньше он ей не так-то уж был нужен, когда простым мэнээсом был! А теперь?! Он же теперь после защиты сразу старшего получил, и зарабатывает нормально, и повсюду его приглашают, и лекции он читает, пла-атные, между прочим, и в командировки ездит и по стране, и за рубе-еж! – всхлипывая, продолжала Машка. – И со всех доходов он ей без всякого исполнительного листа, по договорённости, нехилые суммы отстегивает, так что нам с Сережкой и не остается ничего почти! – Тут Машка судорожно перевела дух, всхлипнула: – А-а… Так теперь эта су-ука и вообще его увести задумала! А Сережка, кстати, такой же ему сын родной, как и та, ну, Аринка, дочка его эта, между прочим.
    – Да ладно, Маш, подожди ты так уж убиваться-то, может, вообще все не так! Ну, ведь бывает же такое: складывается какая-то непонятная цепь нелепых случайностей, а потом все просто оказывается! Ты лучше разберись сначала, ну мало ли что ты себе понапридумывала – и сразу в панику!
    – Не-ет, Вероня, я уж нутром чувствую: все, это конец… Я уж знаю. Понимаешь, – тут она понизила голос, – он ведь и не спит со мной последнее время. Вот и сегодня ночью: вернулся, ну, я, конечно, притворилась, что сплю, тихо-тихо так лежу, так он как можно бесшумнее влез в кровать, и на самом краешке, подальше от меня пристроился и сразу отрубился… Захрапел, гга-ад… утомился совсем там с бывшей своей!
    Тут Машка снова всхлипнула, потом достала платок и пудреницу, вытерла слезы, откинула со лба длинную рыжеватую челку и принялась аккуратно подкрашивать ресницы, подводить глаза, продолжая рассказывать о своих злоключениях с мужем:
    – А от меня отодвигается даже во сне, да еще эти духи противные, воняют, я уж их узнаю, между прочим, дешевка ужасная, я б в жизни такими не стала душиться! – всхлипнула еще раз, в заключение, Машка. – Ну, и ладно, и черт с ним… вот вернусь… В общем, мало ему не покажется! Все-все ему выскажу! Все, Веронь, давай с тобой, что ли, по сигаретке вдарим – и опять за работу, а то ведь, представляешь, Аршакович вот-вот сюда подгребет! Я-то рано сюда притащилась, ну, ты сама понимаешь, с утра самого, пораньше сбежала, пока Генка мой не проснулся, а шеф уж тут как тут! Он что, может, и ночевал здесь, работал, ты не знаешь?
    – Так он что, Аршакович, уже здесь? – Вера испуганно показала глазами на плотно прикрытую дверь кабинета шефа. Машка помотала головой: нет его в кабинете.
    – Слушай, ладно, Машка, я тоже, пожалуй, закурю…
    – Ты же вроде как бросила?
    – Свои – да, бросила, а твои-то закурю, пожалуй!
    – Ну давай, – нервно зевнула Машка, достала сигарету, щелкнула новомодной металлической зажигалкой, придвинула вонючую пепельницу с изображением римской волчицы, вскармливающей неправдоподобно огромными сосцами уродливых латинских малюток Ромула и Рема (шеф в прошлом году привез из Рима – вкуса у него, что ли, не хватает?), с наслаждением затянулась. – Хочешь – на, возьми! – Она протянула Вере полупустую уже пачку Ligeros.
    – Ну нет, тогда спасибо, – Вера знала эти сигареты, Валерка предпочитал их другим, и достала свой «Космос». – О Боже, Маш, что за термоядерные сигареты ты употребляешь? У меня такие муж курит, так ведь он курильщик с двадцатилетним стажем и другими просто не накуривается.
    – Да нет, нормальные, и потом они зато до печенок продирают, что здорово в моем-то настроении… – Машка свирепо сверкнула мокрыми серыми глазами с комочками налипшей черной туши на ресницах, поправила свои рыжеватые волосы, подстриженные остро модным каре с градуировкой.
    – Так что, шеф-то сюда звонил, что ли, а меня еще не было? – спросила Вера.
    – Да, ну так вот, шеф наш в дирекцию звонил с утра пораньше, а Машка директорская сюда уже мне перезвонила. Сказал, пораньше в МИД поехал зачем-то, то есть это мне Машка по секрету сказала, и про МИД, и про то, что как вернется, так сразу к директору на ковер по поводу этого нашего цековского задания. Ведь его, крайний срок, к понедельнику в десять нуль нуль в приемную сдать уже надо. Ты как, кстати, все уже перевела, ну, свою часть? У вас там с Аршаковичем большой текст, я видела, а у меня-то что, ерунда, комментарии испанцев только, по прессе, и я уже все перевела, причесать вот только хотела, а тут… Ге-енка со своими ва-арежками…
    – Ну… Мне совсем немного, три, ну, может, с хвостиком, странички осталось… Правда, переведенный текст тоже надо просмотреть, вдруг еще что-нибудь поправить придётся, – задумчиво протянула Вера, затем, спохватившись, вскочила. – Ой, так а чего же мы сидим-то? Сейчас придет шеф, потребует перевод… Все, Маш, я – в свой угол, и за работу!
    – Ой, да погоди ты! – Машка схватила ее за рукав джемпера. – Самое интересное тебе не рассказала, чуть не забыла тут со своими проблемами!.. А ты уже слышала нашу новость? Потрясающую! Представляешь, Аршаковича-то нашего вроде как приглашают на работу в посольство, в Париж, кажется, уж не знаю там… первым секретарем или, нет, вторым, что ли? Я, знаешь ли, как-то не очень в этом разбираюсь, меня-то на такую работу не приглашают… Нет, как будто, первым, я вроде как слышала, но не знаю уж, правда, нет? Может, он и в МИД за этим поехал? А ты ничего такого не знаешь?
    Вера оторопела, внутри у нее что-то словно оборвалось почему-то, хотя, казалось бы, её это никак не должно было взволновать. Затем, горячо надеясь на то, что ничем не выдала себя, произнесла подчеркнуто безразличным тоном:
    – Да не-ет, не слышала… Я ж в дирекцию не хожу особо-то… Да хотя бы и так, мне-то что?
    Вот же проныра эта Машка, шастает по институту, вечно трется в дирекции, собирает последние новости, курит там со всеми секретаршами подряд и чаи пьет, ну, а те всегда все про всех совершенно точно знают! А еще все-таки больно царапнуло: шеф Аршакович уедет – ну как же так?
    – Да… вот так… такая вот важная персона наш шеф Аршакович-то, да?! Но тогда он от нас уйдет, а на отдел кого назначат? Он все в МИД мотается, в Дипакадемию, в международный отдел ЦК, чуть ли не по несколько раз в неделю, и вот, может, во Францию на работу… – Теперь уже Машка заметно оправилась от своих горестей – надо же, как быстро, и, как всегда, новости так и сыпались из нее, как из рога изобилия. – И знаешь, вот если Александра поставят на отдел, так это уже вообще просто караул будет! Зануда он жуткий, и вечно придирается ко всем – с ним тогда точно и не опоздаешь, и не отпросишься!.. А Соловьева если назначат – ну это вообще кранты! Он же всего на свете боится, у него прозвище даже «Заячьи уши»!.. Ой, слушай, вот же еще что! Анечка-то наша как из больницы вышла, так на работе пока что не появляется… дома долечивается, – протянула ехидная Машка.
    «А ты это к чему?» – хотела спросить Вера, но потом отреагировала неопределенным междометием «м-да», прекрасно понимая, к чему это сказано.
    – Так она теперь вроде, наконец, замуж выходит, знаешь ли, за какого-то старого знакомого своего, друга детства, кажется. Ну, и слава богу, правда? Я за нее рада! И потом, не может же она вечно по нашему шефу сохнуть! Она-то, знаешь ли, конечно, рассчитывала: вот он разведется, потом сразу женится на ней, ну, и так далее… У них же долго роман был! Как же, прям щас, так и разбежался – женится он! Держи карман шире: такие не разводятся и не женятся! А еще, знаешь… там ведь и ребеночек даже в проекте уже был задуман… Да вот только наш шеф насмерть, видимо, встал, вот и пришлось ей… – Машка понизила голос до театрального шепота.
    Ну почему вредная Машка всегда успевает быть в курсе таких подробностей?!
    – Господи, – не выдержала, наконец, Вера, – ну вот откуда ты всегда всё про всех знаешь? Ну что тебе-то за дело? И потом, ну мало ли что наши секретарши болтают! Может, и не было ничего такого? А то – вот так прямо сразу и ребенок! Что ты, свечку, что ли, над ними держала? Ну зачем в чужие дела…
    Машка даже подскочила на стуле, и пепел сигареты просыпался на её джинсы.
    – Да?! – Машка так и подскочила на стуле. – А ничего, если она сама мне про все это сказала? А как ее в туалете выворачивало наизнанку? А что как она есть ничего не могла, все назад?.. А если она сама у меня на груди рыдала где-то с полгода назад, не знала, что делать, советовалась? У меня у самой прямо чуть сердце не разорвалось от жалости! Ей же уже слегка за тридцать, и здоровье хилое, кстати: то придатки, то почки схватит! И, между прочим, она даже очень хотела ребенка-то оставить, вообще-то, даже если он не разведется… если откажется, не признает! И она бы так и оставила, да когда ему сообщила эту радостную весть, так он, поди, на дыбы встал! Ну, по крайней мере, я так поняла из её рыданий у меня на груди. А как же? Вдруг кто узнает, что от него… разговоры пойдут в институте… до жены дойдёт… Ну, и настоял все ж таки, потому что иначе ей из института уходить надо, а куда она пойдет? У нее мать только, и помогать ей она не может, сама еле-еле вытягивает. Вот и пришлось ей аборт сделать, причем на большом уже сроке, кажется… наверняка, он её куда-то пристроил, проплатил это дело, ну хоть так проучаствовал, не бедный же, ведь в больницах наших уже не берут на таком сроке, да и вообще, наши больницы! Представляешь себе?..
    Надо же, Машка даже как-то повеселела от этих сплетен, во всяком случае, слегка отвлеклась от собственных горестных проблем.
    – Знаешь, Веронь, – продолжала Машка вспоминать, вдохновенно, театральным шепотом, – ну, вот я помню, пошла я тогда как-то раз в туалет чашки помыть, так вот Анютка-то наша стоит у окна и ревет прямо белугой.
    – Ну и что с того? Мало ли… – усомнилась Вера.
    – Да ничего, конечно, только потом ее как стало всю наизнанку выворачивать… Ну, в общем, картина «Не ждали!» Вот после этого Анечка мне все и рассказала, и рыдала при этом ужасно… Она же, понимаешь, хотела от него ребенка, вот какое-то время и скрывала, она же рожать собралась, она же уже не девочка все-таки, да?.. И потом, она мне тогда призналась, что очень его любит… А рыдала прямо в три ручья… у меня на груди… нормально, да? Ой, слушай, Веронь, но только ты смотри, чтоб никому-никому, ладно? А то я же ей слово дала! Правда, теперь-то дела прошлые, но все равно… Хотя, знаешь, про их роман вообще-то многие знали, а она сильно в него была влюблена… не просто амуры крутила, как он, а по-настоящему его любила.
    – Ну?.. – Вера отмерла, наконец.
    – А что ну! Ну – баранки гну! Чего нукаешь – не запрягала! Ну, это уж не знаю я, что там потом было, но вот как пить дать, он, гад, настоял, не она же так решила! Ребенка-то нет! А в проекте был… Вот трусоватый все-таки у нас шеф, и с ней вообще-то подло поступил! Если бы даже Анютка ничего никому и не сказала, это для него какой же риск: ну вдруг кто потом узнает, от кого ребеночек-то! Многие же в институте у нас знали, что она с ним… В партком сообщили бы, жене – ну и покатилось бы! А он за границу постоянно мотается, и не куда-нибудь, а то в Париж, то в Рим, то еще куда. И закрылись бы все его заграницы вместе с карьерой аппаратной большим медным тазом, понятно? Вот сволочь какая, правда, Вер? А в общем-то, чего же от него и ждать: все мужики одинаковы… на один манер скроены – все только кататься любят… а он, тем более, очень он эти амуры уважает, и сам очень даже ничего из себя – такие сильно нравятся бабам.
    И после паузы вредная Машка глубоко затянулась сигаретой и вкрадчиво не проговорила даже – пропела:
    – Так что, Веронь, ты уж лучше сразу поимей себе в виду: шеф-то наш известный жуир и сердцеед, и притом коварный жутко! Так что с ним лучше не связываться…
    Вера оторопела:
    – Маш, да ты что? А я здесь при чем? Ты мне-то для чего все это говоришь, а?
    – Да не-ет… – протянула Машка, снова сделала глубокую затяжку, красивыми большими кольцами медленно выпустила дым и криво усмехнулась:
    – Слышь, отомри! Шучу, конечно! Ты-то, вообще, конечно, совсем даже здесь и ни при чем… Я так просто, на всякий пожарный… предупредить… Хотя не скажи, не скажи: вон как у тебя глазки-то загорелись, да и он, похоже, тебя в последнее время клеит, сразу видно… глаз положил. Ему ведь как раз такие нравятся: стройные блондиночки, волосы золотые, глаза синие, все, как у тебя… Хотя Анютка-то наша брюнетка… Ну, вообще-то ему так и удобнее: ты ж у нас девушка-то замужняя – если что, так и претензий иметь не будешь… Но вообще-то имей в виду…
    «Потому что Создатель, когда мастерил мужчин, явно что-то перекосил в них»… – почти дословно припомнила Вера цитату из Цвейга, но вслух сказала совсем другое:
    – Да ничего подобного, и потом, что ты всё вечно выдумываешь?

Глава 7
Духовность джинсовой Стаи

    Машка, совсем уже оправившаяся от своих страданий, вдруг вскочила и закружилась на месте:
    – Ой, слушай, а ведь я тут со всеми своими делами да огорчениями и похвастаться совсем забыла: смотри, какие у меня теперь новые джинсы? Фирмá, между прочим, Wrangler настоящий, прямо из Штатов, нормально, скажи?! – Она поворачивалась к Вере то задом, то передом, то боком, то изгибалась, показывая ей свою обновку. – Не, правда, зацени, а? Это мне этот гад, муж Генка привез, правда, из Франции, из Лиона, но там такие запросто можно купить, если в американский магазинчик зайти… А еще и батничек в обтяг к джинсам, кстати, имеется, это я в понедельник надену! – Тут Машка вдруг запнулась, потом злобно прошипела: – Вот интересно, а этой гадине своей бывшей он такие же привез или другие какие? Она же толстая – не влезет! Я как-то на фотографии её видела, так у нее зад… во какой! – Она широко развела руками. – Прямо смех один! Она же в джинсы 58 размера и то, наверно, не влезет!
    Потом Машка продолжала восторженным тоном: – А у нас здесь такие, сама знаешь, на 400, а то и на полтыщи рэ потянут, не меньше, так ведь еще найти надо у фарцы́ на балке… Вот в Ленинграде или, там, в Прибалтике… Ну, там-то, конечно, чуточку полегче и подешевле, наверно… моряки из загранки в порт привозят, там Эльдорадо! А в Москве нашей занюханной… В общем, фирмá фирмá и есть, и статус, между прочим, тоже вещь у нас не последняя, сама знаешь. Слушай, а теперь дальше надо в партию пробиваться… Самим, причем, дергаться нужно, знаешь ли, а то ведь так и просидим здесь сто лет в мэнээсах, без всяких перспектив загранкомандировок!
    Машкины джинсы действительно выглядели потрясающе и сидели на ней великолепно – как влитые. Вера только открыла рот, чтобы их одобрить, как дверь открылась и в комнату вошел шеф с большой папкой под мышкой.
    – Вера, – сказал он скучным кусачим тоном, не утруждая себя приветствием, – вы опять пришли поздно. Как у вас дела с переводом, надеюсь, всё уже закончили?
    – Да, Павел Аршакович, у меня осталось всего три странички, даже чуть меньше, и это часа на два работы всего, наверное. Я и так всю ночь за переводом провела…
    – Ладно, давайте мне пока скорее уже готовый текст, я сейчас просмотрю и машинистке сразу отдам, она ждет, а вы, пожалуйста, побыстрее все заканчивайте, а то уже и директор сейчас интересовался… Маша, а вы что крутитесь тут? У вас как, какие комментарии испанцев вы перевели, что Карильо по этому поводу думает?
    – Да-да, Павел Аршакович, сейчас вот только проверю тут кое-какие места и все вам отдам.
    – Всё, девушки, срочно за работу, и давайте-ка, смотрите, чтобы без перекуров или там чаев, ясно?
    Взяв у Веры текст, шеф удалился в свой кабинет.
    – Смотри, Веронь, так если что, я тебя на всякий пожарный предупредила, – прошептала Машка, загасив сигарету и старательно подтягивая на бедрах свои джинсы. – А то… – ехидно процедила она сквозь зубы, – наш шеф – он человек коварный, знаешь ли…
* * *
    Вера переводила текст почти механически – и вспоминала, как она, совсем еще зеленая, наивная, пришла в информотдел научного института сразу после окончания университета. Ее, конечно, тоже по звонку на работу взяли: иначе в такое престижное учреждение не попадешь. Однако вписаться в дружный коллектив, в этот узкий круг позвоночников, попавших сюда по знакомству, по звонку, избранных сильных мира сего она не могла. Конечно, связи в советской действительности решали все, без связей в этот круг не попадешь, но упакованной, то есть своей, она отнюдь не была, строгим их канонам сопричастности не соответствовала. Чужачка, аутсайдер! Свысока смотрели на нее выпендрежные выпускники и выпускницы МГИМО, в основном с экономического факультета или факультета журналистики, чьи родители или супруги были постоянно выездными за кордон, уже накопили на сберкнижках приличные суммы, имели чеки Внешторгбанка, а значит, доступ к дефициту.
    Эти высокомерные девочки и мальчики из информотдела отличались специфическими манерами, имели свой, особый, мир, бережно выпестованную цель и действовали в соответствии с четким стереотипом, используя отточенный, хотя и нехитрый набор типовых инструментов для достижения этой цели. При первой же возможности они вступали в партию, получали партбилеты, уплачивали с зарплаты членские взносы и очень этим гордились: ведь это тоже было показателем избранности, причастности.
    Стая исповедовала советскую идеологию, произносила громкие лозунги насчет верности партии и правительству, говорила о высоких моральных и духовных устремлениях и высмеивала проявления мещанского вещизма, а на праздничных посиделках трудового коллектива торжественно поднимала бокалы за торжество дела социализма и коммунизма на всей планете. Ребята из комсомольско-внешторговской стаи клялись сделать все для счастья народа своей великой родины и бороться до потери пульса с проклятым загнивающим (но как пахнет!) американским империализмом и международным сионизмом, чтоб этим империалистам неповадно было, и ездили с целью этой борьбы по городам и весям огромной страны, неизменно отмечались там в райкомах и обкомах, читали лекции по линии общества «Знание» или КМО. Здесь, в этой комсомольской кузнице – очередной штамп Стаи – выковывались лучшие, отборные, насквозь проверенные комсомольские, затем партийные кадры, заряженные патриотизмом. Квасным патриотизмом.
    И лучшие из них, то есть прославлявшие родную отчизну особенно ретиво и рьяно, начинали продвигаться уже не по научной линии и быстро делали карьеру, становясь функционерами партийного или чекистского аппарата. Для этого от них требовались незаурядная ловкость и сообразительность, изрядная доля беспринципного честолюбия, лицемерия, лести. Но именно эти качества позволяли вожакам Стаи в рекордные сроки проложить путь наверх, проявить себя уже в амплуа партийных активистов или доблестных работников незримого фронта борьбы с инакомыслием, оказаться в парткоме или в первом отделе института… И это была лишь первая ступенька на карьерной лестнице.
    Правда, лишь совсем немногие из них вступали в партию по идейным соображениям, по убеждению. Подавляющее большинство молодых коммунистов информотдела, да и института в целом, не только не скрывали того, что партия для них – всего лишь ступень к благосостоянию, необходимое условие карьерного роста, прыжок наверх, куда-нибудь в МИД, в Дипкорпус, в капиталистическую загранку, но и цинично говорили об этом между собой. В кулуарах, конечно! Там они смаковали подробности шикарной заграничной жизни, сходили с ума от немыслимого богатства и блеска Нью-Йорка, Парижа, Рима, от капиталистического изобилия бутиков и супермаркетов, где все есть и ничего не надо доставать, а можно вот просто так зайти и тут же, без всякой очереди, купить. Восторгались океанами ночных огней, неоном рекламы, роскошью отелей, исходили завистью при мысли о шике кафешантанов и ночных ресторанов, исходили желчью от желания попасть туда, в буржуйскую загранку, и надолго, и изведать все эти радости жизни на прогнившем Западе…
    Таков был бесхитростный набор устремлений Стаи, нравственный императив, их система ценностей. А на партсобраниях эти ребята, конечно же, помнили об особой, собственной, гордости советских граждан, проявляли себя последовательными борцами за дело коммунизма в нашей стране и во всем мире, демонстрировали верность партии на словах и на деле, соблюдали партийную принципиальность и дисциплину. Те же, кто не вышел еще из комсомольского возраста, всячески старались быть – или слыть – правоверными комсомольскими вожаками, активными молодежными лидерами, будущей сменой и тоже при первой возможности подавали заявления о вступлении в партию, получали рекомендации от коммунистов с большим стажем…
    Эти ребята имели свой особый, не совсем понятный чужаку, птичий язык, состоящий из кодовых обозначений, расхожих штампов. Типовой, стандартный набор словечек, фраз, позаимствованных из культовых фильмов, редко-редко из книг, юмористических передач, анекдотов с бородой, из переделанных записными остряками песен, стихотворений… Широко в ходу были англицизмы, а чаще псевдоанглицизмы, иной раз искаженные и не всегда корректно используемые французские слова…
    А главное – они щеголяли в фирмé. И это тоже был своеобразный опознавательный знак сопричастности, сигнал, пропуск в общество сильных мира сего. Принадлежность к внешторговской околонаучной элите определялась жесткими стандартами.
    Строго заданная униформа. Джинсы, причем только штатовские – Wrangler, Levi’s или Lee и никак не ниже. Помимо заклепок, лейбла и карманов в нужных местах, новые джинсы должны непременно иметь глубокий кобальтовый цвет, с яркой искоркой, просинью, быть бархатистыми даже на вид, а еще стоять, если кому-нибудь вдруг приходило в голову проверить их плотность таким образом. Они сидели непременно влитую, то есть застегивали это стоячее новье, особенно при первой примерке, исключительно лежа, на выдохе… Такие джинсы, а лучше, джинсовые костюмы, можно было купить только в Штатах или, если уж очень повезет, в спецраспределителе. А достать – нет! Ни в самой раскрученной комиссионке, даже по большому блату, ни в «Березке» их не сыщешь ни за деньги, ни за чеки. Конечно, если иметь связи, то можно достать и у фарцы́, но за немыслимые деньги: меньше, чем за четыреста, а то и пятьсот рубликов не купишь, а где их взять при окладе сто сорок рэ? Да и фарцовщики – люди осторожные, недоверчивые, с кем попало дела иметь не станут, ведь за фарцý и загреметь куда надо можно, а уж за валютные операции – и подавно мало не покажется, так что, мама, не горюй! К ним приходят только по знакомству, точнее, по цепочке, к тому же, иначе легко нарваться на товар ненадлежащего качества… Вот за анонимность и приходится приплачивать дополнительно. Европейские джинсы, а также вельветовые или замшевые, котировались ниже.
    К этому американскому джинсовому великолепию требовались блузки-батники строго по фигуре, естественно, от лучших европейских фирм, фирмóвые галстуки (а иначе нарушение!), фирмóвые же замшевые пиджаки, куртки из мягкой итальянской кожи, итальянские же или французские кожаные сумочки, туфли-платформы по последней моде. А как можно обойтись зимой без норвежской или, на худой конец, греческой дубленки (болгарские – фи! – в счет, конечно, не шли) и без лисьей шапки опять-таки из буржуйской загранки!
    Престижные, упакованные ребята обменивались классными дискáми, тоже из США или Западной Европы, девочки непременно обволакивали себя густыми облаками Climat или Chanel, использовали только буржуйскую косметику, молодые люди тоже распространяли дорогой парфюм известных французских фирм…
    Ну, а апофеозом всего этого заграничного великолепия становилась машина! Конечно, в основном на кону была «Волга» последней марки – олицетворение принадлежности к миру избранных. Статус. Об иномарках почти никто из Стаи и не мечтал, ведь в начале 80-х их можно было по пальцам пересчитать, и доступ к этой заграничной роскоши имели лишь дипломаты, крупные чиновники, самые знаменитые артисты, циркачи или спортсмены, да и те иной раз довольствовались подержанными автомобилями-иномарками.
    Впрочем, Вера мало что в этом понимала. Она, конечно, слышала об автомобильном рынке в районе Южного речного вокзала, о так называемых внешнеторговых автомобильных выставках и даже о черном рынке машин. Ну так что ж! В условиях советского дефицита черный рынок и подпольная торговля процветали. Чем только не торговали: и джинсами, и мебельными гарнитурами, и иномарками, и даже валютой…
    Но все эти игры обмена мало интересовали Веру, были далеки от нее. А вот в соревновании на информотдельском подиуме Вера, безусловно, проигрывала. В партии она не состояла и не очень стремилась туда вступать, – во всяком случае, инициативы не проявляла, хотя из комсомольской организации выбыла по возрасту. И дело было вовсе не в Вериной инертности, пассивности или аполитичности. Просто она кожей чувствовала, хотя и не всегда отдавала себе в том отчет, высокий градус ханжества, цинизма, лицемерия большинства окружавших ее молодых коммунистов-сверстников.
    А не являясь членом партии, сотрудник научно-исследовательского института, за редчайшими исключениями, не мог рассчитывать на командировки даже по стране, по линии общества «Знание», не говоря о загранкомандировках, даже если он уже создал себе имя в научном мире. И потому положение её в институте оказалось шатким и непрочным, поскольку она была, как все, только членом профсоюза и регулярно уплачивала членские взносы…
    Вера вышла на работу в информотделе, имея годовалую дочку, причем сидеть с ребенком было совершенно некому. Мама, еще совсем молодая, много работала и, кстати, помогала материально, потому что Вера как молодой стажер-исследователь получала 100 рублей, да и ее первый муж, тоже как молодой специалист в научном институте, не намного больше. В общем, совсем не густо, а на руки получалось еще меньше. Вот и крутись, как хочешь. С нянями, которые могли бы работать с 9 утра и хотя бы до 8 вечера, тоже не сложилось – во всяком случае, в первый же месяц Вериной службы пришлось поменять двоих. Вообще няни тоже были в большом дефиците и оттого сильно капризничали – попробуй, найди еще! В конце концов, нечего делать – Вера отдала крошечную Катюшку в ясли, а няню взяла на условиях работы два раза в неделю. И то еще хорошо! Ведь Катюша и пяти дней не проходила: ОРЗ накрывали ребенка снежной лавиной с завидным постоянством. Сопли, кашель, температура. Вера постоянно сидела на больничном, который давали на пять дней, но за пять дней малышка, естественно, не выздоравливала, участковый педиатр Марья Михайловна их не выписывала, и приходилось брать справку по уходу за ребенком еще недели на две без сохранения содержания… Потом Катюшку отводили в ясельки, она бодро туда ходила ровно четыре дня – и все возвращалось на круги своя.
    – Мамочка, ребёнок у вас не ясельный, что вы делаете?! – вопила Марья Михайловна. – Вы что, не понимаете, его нельзя в ясли! Это преступление! Что, у вас сидеть с ней некому? Тогда увольняйтесь и сама с ним сидите, и пусть муж работает, а то загубите здоровье у ребенка, она у вас хроником станет.
    – Вера, ну сколько уже можно сидеть на больничных и справках по уходу, я не понимаю! Так же нельзя уже! – возмущалась заведующая их группой Ида Николаевна, когда Вера в очередной раз звонила утром на работу и сообщала о болезни ребенка. И продолжала кусачим тоном: – Кто за вас вашу работу выполнять будет, опять Наташа с Таней? У них и своей хватает! Вы всё же подумайте, как вам устроиться! Вы или работаете – или нет!
    Конечно, Ида Николаевна была права. Но Вера, молодой специалист, никак не могла уволиться. Надо три года отработать, а иначе потом ни за что не устроишься, да и квалификацию потеряешь. Правда, по существовавшему в те годы положению, и уволить ее руководство тоже не имело права: молодой специалист, да еще выполняющий важное государственное дело.
    – А как же, – с лицемерной отеческой улыбкой говорил ей корявым тоном руководитель отдела Иван Палыч – конечно, конечно же, Вера, мы все понимаем, рождение и воспитание детей – это реализация важнейшей государственной программы!
    Но эти постоянные отсутствия на работе, конечно, не сближали ее с коллегами, и она никак не могла вписаться, стать своей в этой Стае.
    Хотя и это бы ничего! Главное заключалось в том, что все эти внешторговские девочки и мальчики моментально вычисляли её индийские или соцстрановские – даже если венгерские! – джинсы. И это несмотря на то, что Венгрия была в те годы настоящей витриной социализма, и на то, что она виртуозно научилась приспосабливать к ним фирмóвые американские наклейки. Внешторговской Стае, конечно же, претили и её польские духи «Быть может», и болгарское розовое масло, обретенное в магазине «Варна» на Ленинском проспекте, не говоря о парфюмерных изысках продукции «Новой зари». А ведь это был максимум того ширпотреба, который можно было даже не купить – достать! – в стране перманентного дефицита! Шептались за её спиной, что муж у нее невыездной… Может, еврей, а то фамилия какая-то подозрительная? Не-е, француз, конечно, хихикали они! И все равно, ничего он в этой жизни не достиг, да и статус семьи подкачал, подумаешь, ученые, научные работники, гуманитарная интеллигенция – второй сорт, в общем… А однажды Вера услышала, проходя по коридору: «Да-а… герлушка что надо! Высокая, фигурка точеная… Её б одеть только нормально, отпад бы был! Правда, я б и теперь не отказался…»
    Их разговоры в курилке или в институтской столовой за обедом сводились к тому, что и кто кому привез и кто с кем сейчас спит, притом ребята открыто и цинично смаковали самые интимные подробности своих и чужих постельных сцен с девочками-сотрудницами отдела. Долго обсуждали вопрос о том, кто за кого удачно вышел замуж, кто от кого залетел, кто и какой по счету и опять же от кого сделал аборт. Девчонки шушукались в присутствии ребят о том, что надо бы побыстрей закадрить Сашку Савельева: он парень аб-балдеть какой сексуальный, и доставала, и фарцóй слегка промышляет, так что и бабок у него карманы всегда полны, и упакован! Хотя… этот для дискотеки, а читай – для койки, может, и сгодится, а вот замуж – не-ет!
    Вот захомутать бы лучше этого лопуха, их нового мэнээса Витьку Краснова, пока его папочка не женил… Он, конечно, мямля, кисель, но не беда. Вот где можно развернуться! Ведь папашка у него посол, правда, пока в какой-то занюханной азиатской стране, но это же дело времени, и если взяться с умом, то при умелом воспитании этого киселеобразного лопуха… – как знать, при папашкиных-то связях! А там, глядишь, и папа-посол наш приподнимется рангом повыше, до какой-нибудь нормальной, западноевропейской страны, а то и до Штатов дослужится. Так неужели он сыночку и снохе, а особо внучатам не поспособствует? А работая в капзагранке, и прибарахлиться можно, и заработать прилично – на квартиру хорошую, на машину, лучше уж сразу на Волгу нового образца, чем плохо, ведь на иномарку слабó? Только надо бы поскорей подсуетиться, а то эта шустрая Машка Быстрова уже глаз на этого киселя положила, у нее точно губа не дура! Ну а на худой конец пока сойдет и директорский сынок… Тоже не Бог весть что, но неужели его энергичный папаша наверх не продвинет?
    А Алешка, кстати, сокурсник Веры – вот молодец, шустрый какой! Этот тоже неплохо устроился для начала! Он без году неделю проработал в информотделе, а почти сразу переспал с заместительницей заведующего отделом, хотя был уже женат по любви на своей однокурснице и ребенка грудного имел. Но когда это одно другому мешало, хвастливо вещал он в курилке! Наоборот, хороший левак, как известно, укрепляет брак.
    Любовь Михайловна, Любочка, была женщиной несколько старше его и на хорошем счету в институте. К её многочисленным достоинствам Алексей отнес и то, что именно она каждый день отмечала опоздавших или ушедших раньше времени сотрудников в журнале приходов и уходов, и это позволяло нашему жиголо приходить к обеду или вовсе отсутствовать на работе в какие-то дни. Ведь он знал: уж она-то его прикроет при любой проверке. Кроме того, Любочка была членом месткома, остра на язычок, вредна и имела доступ к заказам, путевкам и к острому дефициту, который и придерживала исключительно для своих, и уж кто-кто, а Алешка наш точно не прогадал! Он тер ее, когда она хотела, а в награду получал то, что он хотел, и катался, как сыр в масле, и нисколько не прогадал, о чем время от времени и рапортовал своим приятелям в курилке или на черной лестнице, вовсю смакуя с ними некоторые интимные подробности своих отношений с любовницей.
    Именно с Любовью Михайловной Вера однажды схлестнулась не на шутку. Они сидели в своей комнате, просматривали поступившую свежую прессу – и вдруг зашедшая к ним на огонек, а скорее всего, в поисках своего любезного, Любочка присела за пустым столом (сотрудника почему-то не было в тот день) и завела занудный разговор о женской эмансипации, о феминистках прошлого и настоящего…
    – Они руководствовались настоящими, истинными революционными, а потом советскими ценностями, феминистки ХХ века, ну, наши революционерки, скажем. И они не прельщались пустым блеском украшений, которые дарили им их самцы и за которые они должны были годами унизительно расплачиваться стоянием у плиты, приготовлением борща, закруткой варений, солений, выпрашиванием у мужиков денег, вынашиванием детей, а главное, они не должны были, как прежде, расплачиваться своим телом… – вещала Любочка, одетая в джинсовое американское великолепие, потрясая золотыми цепочками на груди и на руке, разглядывая новенькое шикарное колечко у себя на пальце (с фианитом? А может быть, и с бриллиантом – никто не знал!), отхлебывая чай и аккуратно укладывая в рот очередной кусочек торта с жирным кремом. – Все это теперь в прошлом, к счастью, в нашем советском обществе такое немыслимо и представить!
    Тут Любочка сделала эффектную паузу, посмотрела на своих слушателей с чувством несомненного превосходства и продолжала поучать:
    – Наши советские женщины абсолютно независимы: она теперь и коня на ходу остановит, и в горящую избу войдет, и вообще может быть не женщиной, а лошадью, кобылой, шпалы может укладывать, на тяжелых физических и ночных работах вкалывать… И зачем ей шмотками себя украшать – она же сильная! Вообще все может сама, и обеспечивать себя может получше любого мужика, потому что не пьет, и детей вынашивать да рожать без всякой помощи мужика, и прилично содержать их. И видите, ребята, что получается? В нашем социалистическом обществе женщина абсолютно самодостаточна, и не нужна ей женственность, и всякие украшения и финтифлюшки, все это мещанство, и выряжаться ей, в общем-то, не надо, да и мужик ей в принципе не нужен совсем!
    «Надо же, прямо как на партсобрании выступает!» – с ехидством подумала Вера, не поднимая головы от своих газет.
    – Но как же, Любочка, ведь не складывается тут что-то у вас, – прервал этот бесконечный словесный поток Владик Ахиндеев, комсомольский вожак с большим стажем, готовый в партию на выданье, – ведь зачать-то ребенка должны все-таки двое, и происходит этот процесс не без участия мужчины, причем от этого самого процесса зачатия мужчины, я так думаю, едва ли когда откажутся…
    – А и ничего, Владичек, всё у меня как раз и складывается! – тут же нашлась Любочка. – И знаешь, мой хороший, ведь и наука наша тоже не стоит на месте, и уже теперь ученые многого добились, и скоро будет возможно искусственное оплодотворение, так что достаточно только немножко… ну скажем так, мужского материала… – тут Любочка ханжески, конфузливо замялась, – и все, решена проблема.
    – Ну-у, думаю, нашим советским мужикам такая идея вряд ли понравится… – пробубнил Владичек.
    Информотдельский народ захихикал, глазки у всех маслено заблестели.
    И тут неожиданно в разговор вмешалась Вера, которая обычно не участвовала в таких дискуссиях и сегодня, казалось, была погружена в свежий выпуск Messaggero:
    – Любовь Михайловна, а вы знаете, ведь даже и советские женщины при социализме хотят красиво одеваться, иметь модную стрижку… – тут она сделала паузу, демонстративно скептически оглядела узкую американскую джинсовую юбку, изящный французский замшевый жакет, свежую Любочкину стрижку, наверняка сделанную у модного мастера в дорогущем салоне «Чародейка» на Калининском проспекте. – И потом все-таки, как быть с женственностью, если она уже есть, с нарядами?
    – Да, Любочка, – вмешалась в разговор Зоечка Прохоренко, – все-таки ведь действительно мужеподобные шкафообразные асфальтоукладчицы или необъятных размеров работницы железных дорог в оранжевых жилетах – это как-то уж чересчур!
    – Ну… – не нашлась Любочка.
    – Любовь Михайловна, – продолжала Вера, – так что, а может быть, вы хотите стать амазонкой?
    Вера задала этот вопрос негромким, подчеркнуто доброжелательным тоном, и Любочка не почувствовала подвоха. Народ в комнате замолчал, задумался, а сидящая всегда почему-то на столе и накручивавшая диск телефона тонким карандашиком, чтобы не испортить свеженаманикюренных ноготков Танечка Макарова отставила в сторону телефон и подошла к Вере.
    – Вер, я чего-то не поняла… ты это к чему? Что ты имеешь в виду? – озадаченно посмотрела на нее Любочка.
    – Ну а как же, Любовь Михайловна, – парировала Вера, чувствуя, что пришел, наконец, ее звездный час, – можно мне вас так называть? Мне как-то неудобно называть вас иначе, я все-таки намного моложе… Так вот, Любовь Михайловна, если мы все снова станем воинственными, пусть даже мужеподобными амазонками, то как раз исполнится ваша мечта, потому что мы тогда будем опять сильными, мужественными и сами будем выполнять тяжелую работу, и бить молотом по наковальне, и оборонять наше государство от врагов, а себя самих – от мужчин, а главное – тогда нам не нужны будут мужчины для оплодотворения и зачатия наших детей!
    Танечка Макарова подняла за спиной у Любочки большой палец в знак одобрения.
    – Нет, но я всё-таки не поняла, к чему ты клонишь-то вообще? – недоумевала Любочка, как-то пропустив Верину колкость относительно собственного возраста. – Да, все правильно, ну, были когда-то такие амазонки, и было их царство, ну и действительно, обходились они без мужчин… Кажется, даже в момент зачатия… И надо полагать, было им хорошо, солений-варений мужикам они не закручивали, борщи у плиты не стояли-не варили, по-всякому их не обихаживали… Так что же тут плохого? Молодцы! Многое можно было бы и нам позаимствовать. Чистый матриархат!
    – А то плохое, Любовь Михайловна, – сказала Вера отчетливо и с расстановкой, – то плохое, что амазонки были лишены любви и нежности, и никто их не любил, и они оплодотворяли сами себя, а уж это распоследнее дело, потому что – а как же сладостный процесс?..
    Комната поперхнулась, затем взорвалась хохотом, тем более, что Любочке очень нравился именно этот самый сладостный процесс, о чем во всеуслышанье и во всех подробностях вещал ее любовник Алешка всякий раз после бурно проведенного с возлюбленной вечера в постели.
    Любочка сразу не нашлась, что ответить, хотя обычно за словом в карман не лезла, потом с неприкрытой ненавистью посмотрела на Веру, обронила тихо: «Всё умничаешь, самая тут ученая нашлась!» – и гордо удалилась под каким-то предлогом.
    – А хорошо ты её… срезала, молодец! – медленно проговорила Танечка Макарова.
    «Да, прямо как в рассказе Шукшина „Срезал!“», – подумала Вера, но вслух ничего не сказала. Здесь излишняя эрудиция – излишня…
    …Да, это был особый, замкнутый сам на себя, закрытый круг. Привычные, предсказуемые устои и каноны уютного мирка – вот что правит бал! Стая. Мир, живущий по понятиям. Здесь процветала круговая порука – род кумовства. Здесь торжествовал принцип ты – мне, я – тебе. Касты, стаи – это ведь не просто замкнутые коллективы, а типичная классическая патронимия! Потому что отличительными чертами Стаи стали приоритет коллективных интересов над интересами индивидуальными, а, главное, эта самая круговая порука и значит, обеспечение безопасности интересов всех ее членов. Как в традиционном обществе Средневековья.
    Они сидели в своем узком привилегированном и предсказуемом, а потому удобном мирке и носа до поры до времени не высовывали. Пока вдруг не удавалось подняться по карьерной лестнице – и выскочить на более высокий уровень, попасть в следующий круг. Не здесь ли, размышляла Вера, в своеобразной форме проявилась вдруг традиция российского общинного коллективизма, идущая из глубины веков нашей государственности и вдруг снова восставшая, словно феникс из пепла, в советской действительности? Ей, как историку, это было очевидно. К тому же и социальная справедливость в Советском Союзе на высоте, другой такой страны нет!
    Сильные мира Внешторга. Мир цинизма и подозрительности, самоизоляции, подхалимажа, социальной зависти и агрессии. Точно вывернутые наизнанку, изуродованные представления о жизни, о человеческих отношениях, о самоуважении, о том, что важно, а что не очень. Стая – род касты. Узкий круг, куда чужака, постороннего без опознавательных знаков не допускают, где американский джинсовый лейбл вкупе с партбилетом заменяют любой документ или пропуск. А если человек не станет своим в этом кругу избранных, не сделает карьеру, не выскочит на поверхность, его доест социальная зависть. Впрочем, это чувство не оставляло их и позднее: ведь нет пределов совершенству.
    А первые лидеры государства еще убеждают советскую массу, что у нас все равны, у нас построено общенародное государство, у нас бесклассовое общество. Да уж, конечно, все равны, но некоторые все-таки равнее.
    Замкнутое на свою страту кастовое общество. Касты рабочих-передовиков производства, работников торговли и сферы обслуживания, дипкорпус, внешторговцы, партийцы-аппаратчики и так далее… Словом, общество, состоящее из замкнутых концентрических и практически не пересекающихся кругов. А что там, внутри кругов? Одинаковость. Миры стереотипов. Всего два-три устойчивых стандартных набора типовых инструментов, к тому же во многом схожих. Что и говорить, выбор не столь уж велик.
    Но в таком случае типовой набор качеств, черт характера, поведения имеется, пусть в разной степени, у всех людей, живущих в Советском Союзе. Здесь и социальное лицемерие, и изрядная доля цинизма, и фарисейство, и подозрительность, и страх, конечно. А как же? Людьми, которые боятся, легко манипулировать. В условиях советского образа жизни, в результате постоянной дрессировки, эти качества произрастают, будто сорная трава, становятся доминирующими. Впрочем, что-то подобное она читала в спецхране. Да, кажется, у Михаила Геллера в отрывках из его «Утопии власти», перепечатанной в одном итальянском журнале. К сожалению, и так называемый советский «средний класс», если использовать категорически запрещенную в СССР западную терминологию, характерную для капиталистического общества, не представляет исключения в отношении советского менталитета.
    Разумеется, думала Вера, информотдел – это еще не весь мир, это клоака, это самая гуща клоаки Внешторга. И когда она поступила в аспирантуру, а потом в отдел, где можно было хоть как-то заниматься наукой, а не курить бесконечно в курилке, не резать бездумно газеты и журналы, не копировать статьи по разным странам и проблемам для институтского ученого дяди, не формировать институтское досье для спецхрана и открытого доступа в библиотеке, из которого специалисты затем извлекают информацию для своих монографий, статей, заданий для ЦК КПСС, ВЦСПС, она почувствовала себя больше на месте. Хотя и здесь социальный статус человека и его принадлежность к аппаратной элите значили намного больше, чем его научный потенциал.
    Но тогда, думала Вера, где же каста советской интеллигенции – интеллектуалов-шестидесятников? Их больше нет как таковых? Они разгромлены в период неосталинизма конца 60-х – начала 70-х? Кто-то из них – самые отчаянные! – испробовали на себе действие карательной медицины за своё инакомыслие, за поддержку томящихся в тюрьмах советских диссидентов, за протест на Красной Площади против советских танков в Праге. А многие ушли в глухую оборону, растворились в свинцовые годы брежневского застоя 70-х в других кастах, не вписались, эмигрировали или выпали из активной жизни, уйдя во внутреннюю эмиграцию – и стали маргиналами в своей стране?

Глава 8
Разбор полетов наяву

    Спустя два часа Павел Аршакович позвал Веру в свой кабинет:
    – Так… ладно, Вера, я все прочитал – в целом перевод неплохой у вас получился. («И на том спасибо!» – порадовалась она про себя). – Правда, вы тут что-то всё же нагородили в двух-трех местах… Так, сейчас… а, вот, нашел! Ну, вот, например: «Коммунистическая идеология есть доктрина, взявшая за свою основу манихейство в чистом виде»…
    – Ну так что же: так ведь в тексте…
    – Ну и что ж, что в тексте? А соображение имеете, для кого переводите, а? Хотя, конечно, по сути-то вы правы… Но, во-первых, что же тут имеется в виду: «коммунистическая идеология» или «доктрина» – выберите, что же?.. Разница все же есть. И притом еще и «в чистом виде», к тому же. А Бог его там знает – в чистом или в нечистом! Давайте это уж хотя бы опустим, а? Это идеологически не очень выдержано… Вы же для Международного отдела ЦК пишете или, может, забыли? Или вот здесь… так, обождите, сейчас… где это? Вот, нашел: «Побуждающий дух» – ну разве это по-русски? Ну, ведь коряво же сказано. Давайте уж сразу заменим на… как это? «побудительный дух» – или как лучше сказать? – вот как! – «импульс» Октября полностью исчерпал себя. И вот еще – уберите слово «полностью». Потому что черт его ещё знает, полностью или там частично, а? Тем более этим нашим цековским читать… Хорошо попали мы с вами, а?! Ну как вам? Согласны так? Ведь это ваш перевод-то, в конце концов… Вам и отвечать, в случае чего. Слушайте, а может быть, так: всепобеждающий? Гораздо лучше звучит, да?
    – Ну это же совсем другой смысл… – задумалась Вера. – Нет, всё же побудительный! Побудительный импульс – так точнее.
    – Хорошо, всё… Ладно, Вера, вот теперь гораздо лучше. Правда… – Шеф Аршакович шумно, безнадежно вздохнул, с сомнением покачал головой:
    – Слушайте, ну я всё понимаю, что так написано в докладе Берлингуэра. С ним-то всё понятно – ну ясное же дело… Как же, конечно, ревизионизм чистый, а сам он неомарксист, западноевропейский коммунист, то есть вообще-то говоря, и не коммунист вовсе, если уж так по совести рассудить, и наш реальный социализм подвергает критике, и отвергает в принципе! М-да, сторонник конвергенции, то есть побуждает нас как бы соединить в одном флаконе реальный социализм и социальные достижения европейского капитализма. Ренегат, одним словом… Но поскольку Ленина и Шестую статью мы им ни за что не отдадим, может быть, нам смягчить хоть немного в тексте, а, Вера? Сами-то вы не боитесь такое писать, нет? А то «побудительный дух… исчерпал», да еще полностью – как вы считаете?.. С одной-то стороны, ну да, конечно, исчерпал… кто бы спорил, но, с другой – прямо вот так – полностью исчерпал… Ну вот подумайте сами: мы пишем в идеологический отдел ЦК КПСС – в Центральный Комитет партии, шутка ли? – что побудительный импульс Октября себя полностью исчерпал! Это значит, что же, нам теперь на капиталистическую идеологию ориентироваться теперь? Ревизионизм же чистый! Вы б тогда еще о конвергентном обществе написали и о возможности конвергенции, о сближении наших коммунистов с европейскими коммунистами и социал-демократами! Как вам это? Самой-то вам не страшно такое писать?
    Да, вот уж воистину – правдоносец, подумала Вера. И именно так: не правдолюбец – потому что на самом деле шеф не любит правду, и не нужна она ему. Но и не правдоборец – он никогда не станет бороться: слишком уж длинные выросли у него заячьи уши, слишком уж любит жизненные удобства и комфорт европейской жизни. А вот правдоносец – это в точку!
    – Нет, Павел Аршакович, вот уж о конвергенции я писать точно не буду! Но «побудительный импульс» – так ведь написано в докладе, вы же сами видели, а переводить надо точно, сами говорили, разве нет? И потом, мы же будем еще давать комментарий, вот и объясним там, смягчим, если уж вы так…
    Ну вот и влип ты, дорогой мой шеф Аршакович, – подумала Вера не без ехидства. – Мне-то что, я простой мэнээс, даже не защитилась пока, вот и статью никуда пристроить толком не могу без твоей помощи, да и то в одни закрытые реферативные сборники, потому что кто же это про еврокоммунизм напечатать осмелится, даже если словом этим ревизионистским явление это не называть, а прибегать к эвфемизмам, смягчать, писать иносказательно! И чего они там так боятся, интересно? Если этот еврокоммунизм никуда не годится, как он может кому-то понравиться? Но в любом случае, я же беспартийная, а значит, меня в расчет не очень-то принимают и ни в какие командировки точно не пошлют, тем более в Италию, во Францию… А как же в капстрану такую безыдейную и беспартийную посылать?
    Хотя, конечно, как можно серьезно заниматься историей и современностью страны, региона, ни разу там не побывав! Такие вот получаются специалисты по Италии, Испании, Франции… Они знают свою страну специализации абстрактно, поверхностно, по прессе, по рассказам побывавших там сотрудников. Большинство институтов не дают возможности молодым ученым съездить хотя бы в краткосрочную командировку, а тем более поработать там, понять страну, увидеть изнутри, почитать серьезные источники, правдивые документы.
    Да, но это мы, аспиранты и мэнээсы, если, конечно, не блатные, если нет у нас большой волосатой руки! Какой с нас спрос… А вот тебя, шеф Аршакович, коммуниста с большим стажем, в случае чего, в посольство в Париж работать уж точно не пошлют, как ты мечтал (если Машка права, конечно!), вместе с твоей драгоценной супругой и упакованной бездельницей дочуркой-студенткой МГИМО – ведь ты же сам на нее сколько раз горько жаловался! И тогда ты, высокоморальный партиец, замдиректора, зампред парткома, завотделом, работник идеологического фронта на длительную работу в посольство приличной капстраны с высоким уровнем развития точно не попадешь. Если не аморалкой, с разводом и незаконнорожденным Анечкиным ребеночком в прошлом проекте, так политикой или идеологией тебе судьба выезд в загранку закроет. Телега куда надо из Первого отдела – и привет родителям! А ведь какие деньги заработать можно. Доченьке на машину, даже, может, на престижнейшую Волгу, квартиру и богатого мужа хватит, и еще останется, да и жена в обиде не будет, и все фокусы его и эскапады терпеть станет. Ещё бы, за такие деньги!
    Да, уж очень некстати свалился на твою голову именно сейчас, особенно если то, что сообщила ей всезнайка Машка, правда! – еврокоммунист Энрико Берлингуэр с этим самым его «побудительным импульсом Октября», черт бы его побрал, который исчерпал себя, да еще и полностью! И у французских коммунистов позиция непонятная… как в случае с Афганистаном – ведь промолчали же они, не осудили наше вторжение. А теперь вот как завернут наверху твою кандидатуру – и все дела… И не будешь ты рулить по Парижу, проезжать под Триумфальной Аркой, по другим городам и весям на рено, ситроене или на чем там еще, как мечтал – только и всего! То-то ты так сейчас испугался!
    – Ладно, Вера, в конце концов, и правда, все напишем в сопроводительной записке… Все! Идите работайте. И учтите, работать опять придется до позднего вечера.
    И кто б сомневался!
    Выходя из кабинета шефа, Вера внимательно посмотрела на него. Сегодня Аршакович был какой-то особенный – или ей только кажется? Нет! Элегантен до невозможности, хотя он и всегда такой вроде бы. Права Машка – такие нравятся женщинам. Да уж… Всегда подтянутый, свежая стрижка – обалдеть, волосы «соль с перцем», как говорят итальянцы… И, разумеется, итальянский пиджак цвета кофе с молоком, в мелкую коричневую клеточку, ослепительно нежная голубая рубашка, а еще и галстук в тон, идеально начищенные мокасины, тоже цвета кофе с молоком и мягкие даже на вид… тоже, естественно, итальянские. Все прямо из-за границы вывезено, конечно: у нас такого не купишь ни за какие деньги. Просто умереть – не встать… Говорит с ней только о работе, подчеркнуто официально – но подтекст, взгляд! И смотрит ей прямо в глаза вкрадчиво, обволакивает, взгляд обещает… А глаза! Глаза его, обычно матовые, лакированные, сейчас блестели, в них зажегся первозданный мужской огонь… только вот… он был холодный, огонь – он не согревал.
    М-да, видно, верно говорят: седина в голову – бес тянет за бороду… Хоть шеф и намного старше ее – лет на пятнадцать-то уж точно, но он очень даже ничего себе… он всегда ей нравился, только как-то отвлеченно.
* * *
    Вера работала, не поднимая головы, еще несколько часов. Тем временем – буфет в субботу, конечно же, был закрыт – Машка, организовав себе в помощь двух ребят из информотдела, сбегала по-быстрому в магазин. Закупили хлеба, кучу лежалых позапрошлогодних плавленых сырков, мало съедобное печенье, какой-то до невозможности жирный торт, весь испещренный розочками почему-то сплошь ядовито-зеленого или сизого цвета. Нарочно такие, что ли, ваяют, чтоб не съесть его много? Сделали чаю, немного перекусили все вместе, затем Машка отдала свои материалы шефу, спросила Веру, не нужен ли ей хороший растворимый кофе и сколько банок взять на ее долю, а то в понедельник это дефицитное счастье придет в заказе мужу на работе. А может, – настаивала дотошная Машка, – Вере еще что-нибудь нужно? Например, хорошие конфеты в коробках или черные колготки в сеточку – мечта, но это еще если будут! (Машка постоянно что-то доставала через многочисленных знакомых). И – убежала домой объясняться с неверным мужем, попрекать его мокрыми детскими варежками, скандалить и страдать.
    А тем временем по опустевшим коридорам и кабинетам института уже бродил шалый субботний вечер, с недоумением вопрошая, что же делают люди в пустом учреждении.
    Вера отложила ручку и задумалась. Перевод навел ее на мрачные размышления. Такого ведь не напишешь, даже в ее закрытой диссертации ДСП ну никак не напишешь. Непременно вычеркнут – если не научный руководитель, то Витька Николаев из Первого отдела. Он, конечно, не так чтобы уж очень-то в этих проблемах разбирается, но уж при последней читке сообразит как-нибудь, по ключевым словам. Чик – и все! А ведь как здорово было бы включить эти материалы, которые она сейчас перевела, в текст… Прямо так и просятся. Без этого ее диссертация – да кому она, в сущности, вообще нужна, если нельзя писать даже не всю правду, а только, может быть, совсем чуточку этой правды? Зачем тогда вообще ее научная деятельность, да что – ее! Всего их института.
    Но нет. Такое уж точно не пропустят. Так же, как и этот самый еврокоммунизм, будь он неладен! В диссертации главлит зарубит, и даже в этой справке в ЦК шеф не разрешит написать все как есть, хотя наверх они требуют материалы самые острые и объективно отражающие реальность.
    А ведь, по сути дела, это именно тот самый третий путь, который, вероятно, ни в теории, ни на практике еще не полностью исчерпал себя, который еще единственно возможен, если речь идет о социалистической альтернативе загнивающему капиталистическому обществу. Это западноевропейский путь левых движений – парламентский путь. Это выборы, работа фракций в парламенте, работа в массах, чтобы увеличивать свою численность и опору среди избирателей, борьба за свое место в многопартийной системе европейских стран, за расширение парламентского представительства. Это альтернатива западным несоциалистическим государствам и советской системе, это разумная альтернатива советской КПСС и Китайской компартии. И если ещё лет десять назад Берлингуэр и его окружение в партии не отрицали открыто позитивный опыт российского Октября, не критиковали политический курс СССР и советскую систему социализма, то сейчас… В общем, как пишут у нас, они, конечно, эволюционировали от левого еврокоммунизма (хотя Вера не могла взять в толк, что это такое!) в сторону западноевропейской социал-демократии.
    Нет! Ничего не выйдет, и написать об этом не дадут. Жуткий ревизионизм. Хуже американского империализма, израильского и международного сионизма вкупе с германским реваншизмом! Но это только ярлык, а что стоит за этим? Ведь тогда советская империя, – а про Империю тоже открыто писать нельзя, потому что так пишут только западные аналитики и советские диссиденты! Тогда советская империя может потерять контроль над компартиями в мировом масштабе. И какая же это тогда будет Империя?
    Итальянское коммунистическое руководство делает, по сути, все возможное для того, чтобы подорвать идеологическое могущество Советской Империи в мировом масштабе. И если это получится – а почему бы и нет?.. Ведь неплохо работает идея западноевропейского коммунизма. Сначала была Венгрия, потом Чехословакия, Пражская весна. Теперь вот уже и Польша восстает против советской ортодоксальной теории… Лех Валенса, Солидарность… И может быть, это начало конца?
    Конечно, верится с трудом. Огромная могущественная Империя. Но внутри-то гниль и разложение, безразличие и пьянство.
    Как это пел Высоцкий в одной из самых ее любимых песен?
 
«Я стою, как перед вечною загадкою,
Пред Великою да сказочной страною…
Но влекут меня сонной державою,
Что раскисла, опухла от сна…»
 
    Однако так она ничего не успеет и домой сегодня точно не попадет! Надо скорее заканчивать перевод.
    Но что-то пошло не так, её вдохновение пропало, перевод споткнулся и чуть было не упал… Вера оторвалась от работы, встала, подошла к окну.

Глава 9
Полет во сне и наяву

    За окном, медленно, словно призрачный сонный корабль, проплывал мимо нее кобальтово-синий вельветовый вечер. Неужели пришла, наконец, зима – в самом конце января? Но как красиво, какая гулкая торжественная тишина вокруг! Там, на улице, крупными хлопьями-корабликами падал снег, деревья стояли величественные, одевшись в новенькие белоснежные шубы, а во дворе института все было покрыто великолепно чистым, каким-то первозданным – библейским (или в библейских историях так жарко, что снега там не может быть?) мягким белоснежным ковром.
    Вера глубоко задумалась, заглядевшись на белоснежную зимнюю сказку за окном. Конечно, завтра все снова растает, и под ногами опять будет хлюпать мокрая грязь, но сейчас – как же красиво, тихо все вокруг!
    – Вероня, а давайте-ка мы сделаем сейчас маленький перерывчик, – услышала она мягкий, как только что выпавший снег, вельветовый, странно интимный голос шефа.
    Вера вздрогнула, резко обернулась и увидела Аршаковича. Шеф стоял около ее стола и наливал в два тонких высоких бокала вино из неизвестно откуда взявшейся бутылки.
    – Ну что вы так вздрогнули, Веронечка, я вас испугал? Ничего страшного… Но мы с вами это, правда, заслужили. Это, Вероня, вино под названием «Inferno». Помните, я тут как-то однажды весь наш отдел угощал? Вино потрясающее! С французскими не сравнится. Это я из Италии недавно привез, и я давно хотел вас угостить… Такое вино вы у нас в Союзе нигде, ни в одном магазине не найдете, даже в «Березке»!
    – Ну, я не… я даже не знаю, а как же… – пробормотала Вера. – Нет, пожалуй, Павел Аршакович… Надо скорее работу заканчивать. Уже ведь поздно, когда же я домой-то попаду сегодня?
    – Ничего, попадете-попадете! Муж, хотя и поздно, но обязательно вас дождется, это я вам гарантирую, и ему тоже! – моментально отреагировал шеф. – Но он же должен понимать: любую работу надо закончить. Ну, а тем временем маленький перерывчик нам отнюдь не повредит. Только вот что… Вроде уже все ушли, одна служба охраны… но все-таки, сами знаете, выпивка на рабочем месте… Это как-то не совсем… одним словом, это у нас не приветствуется. Давайте-ка лучше дверь закроем…
    Шеф Аршакович демонстративно запер дверь отдела на ключ, потом взял оба бокала и предложил:
    – И знаете что, Веронечка, а нам ведь будет намного удобнее не здесь, в отделе, а в моем кабинете, там можно расположиться за журнальным столиком, удобно посидеть на диванчике…
    Вера сразу оценила ситуацию. На низеньком стеклянном журнальном столике уютно расположились два изящных бокала, ждала их только что распечатанная большая шикарная коробка итальянских конфет, тонко порезанный апельсин на тарелочке, а в высокой узкой вазе, привезенной шефом из Италии, снова источали аромат розы – на сей раз четыре темно-красных и одна чайная.
    Жаль только – не изучила она до сих пор искусство составления икебаны и язык цветов, а неплохо бы знать его! Но… о чем тут говорить – в сущности, все ясно. Смелость, хитрость, внезапность. Качества хорошего руководителя? Или соблазнителя?
    Но… Еще есть время просто сказать нет и уйти. Ну зачем ей осложнения с собственным начальником? Да в том-то и дело, что говорить нет она никогда не умела. Девочка, выросшая в интеллектуальной научной семье, она не оказывалась до замужества и рождения ребенка в полосе жизненных бурь, вырывавших нервы с корнем, но зато учивших преодолевать серьезные коллизии, выходить из затруднительных положений и пикантных ситуаций, пресекать манипулирование, четко обозначать пределы внутреннего личного пространства, отказывать. И теперь Вера, во многом оставшаяся этой наивной девочкой и до сих ни разу не попадавшая в столь щекотливое положение, совершенно растерялась – она не знала, как поступить. К тому же шеф все больше нравился ей.
    Павел Аршакович усадил её на диванчик, снял пиджак («Сняла решительно пиджак наброшенный»… – почему-то припомнилось Вере), ослабил галстук, придвинулся, нежно, обволакивающе обнял её за плечи, обдав чувственным ароматом дорогого парфюма, долил в бокалы еще немного вина, произнес обволакивающим шепотом:
    – Cin-cin, Веронечка… Ведь так твои итальянцы чокаются, верно?.. Вот и мы… Выпьем по бокалу Inferno – и заполыхаем в Аду… с тобой вместе – в аду страсти!
    Она видела все происходящее слегка отстраненно, словно в кино, в сильно замедленной съемке. Как банально он выражается, какой налет пошлости – и в то же время как все продумано, уютно, с какой заботой подготовлен их tête-à-tête.
    Надо же… А ведь Машка-то прямо как в воду смотрела… и предупреждала её, и именно сегодня.
    Шеф еще чуть-чуть подогрел голос, и стал он теплым-теплым и мягким, бархатным. Аршакович чокнулся с ней, отпил немного этого божественного напитка, взял ее бокал, пригубил вино оттуда, где пила она, поставил оба бокала на низкий журнальный столик. Потом взял из коробки конфету, положил в рот Вере, посмотрел прямо в её глаза обволакивающим, проникающим взглядом – и тут же впился в ее губы долгим и сладким, тягучим, как ириска «Золотой ключик», и обжигающим поцелуем.
    – Сладко как, правда, Вероня… и ты сладкая… Отдай мне твою сладкую конфетку, – простонал Аршакович, содрогаясь в неудержимо приближающихся конвульсиях страсти, и всосал ее в себя.
    «Избитый прием опытного сладкого ловеласа – но ведь работает… хотя и попахивает цинизмом», пришла в голову Вере последняя здравая мысль.
    А затем шеф Аршакович решительно снял рубашку, стремительно опрокинул ее на диван, не отрываясь от ее губ и жадно шаря по ее телу умелыми горячими руками, моментально и как-то незаметно, ловко – она даже сама и не заметила как – снял с нее кофточку, расстегнул юбку.
    «Да, вот и в этом он преуспел… мастер соблазнять… и ведь так же точно, наверное, он начинал и с Анечкой, – вдруг подумалось Вере. – И, может быть, даже здесь, прямо на этом самом диване… и, наверное, с другими тоже… вот хоть с той же Машкой, к примеру, – то-то она с таким вдохновением про Анечку мне пела… Как пóшло, однако… А теперь вот и моя очередь подошла, благо, я под его началом не так давно… не успел еще… Ох, не надо бы, не надо…»
    «Нет… Не надо, не надо, не сейчас…» – эти обычные, как всегда в подобных случаях, женские слова закипали, пенились на губах. Но она уже не могла, да и не хотела сопротивляться. И почему бы и не ответить на его порыв? Хотя и дешевый это прием, по правде говоря. Но, видно, мало это понимать разумом… Где найти противоядие?
    «Да, да! Он же тебе давно нравился, как мужчина… а если честно, ты ведь сама хотела этого… А почему бы и нет? Ведь никто же не узнает, ведь одновá живем, и он уж точно болтать не станет, не в его это интересах…»
    «Не надо бы», – шептал ей почти сломленный внутренний голос.
    – Молчи, молчи, Веронечка, не думай ни о чем, не говори ничего… ты же ведь и сама давно уже хотела этого… Шеф внезапно охрипшим голосом дословно повторил слова, подсказанные ей внутренним голосом, запечатывая ей рот проникающим бесконечным поцелуем и нахально ощупывая ее сальными глазами. И произносил он тоже сальности. Потом прокашлялся, прочищая голос. – А давай с тобой потеряем голову… вот так… ну же! прямо сейчас… да… соединимся в одно… сольемся, вот так! Ты теперь вся моя…
    Как это он угадал её мысли, успела подумать Вера. И – потеряла голову. Сразу. Совсем. Напрочь.
    Резкий пронизывающий запах опасности – у-ух, какой колючий! – и острый – мокрый, жгучий, животный, кисловато-мускусный – желания ударил ей в нос, постепенно завладевая ею, окутывая тяжелым жарким одеялом, забирая в тиски. Повелительно, грубо и властно пробил ее плоть, жестко пронзил крепкий могучий огненный жезл. Как в первый раз. Будто сваю он в нее забил.
    Небольшой, но очень удобный и мягкий кожаный диванчик в кабинете у шефа стал их сообщником – и соглядатаем.
    …Господи! Да разве так бывает? Неужели так может быть вообще? Она и сама не могла понять, что с ней происходит. Чувствовала одно: такой остроты ощущений, такой отстраненности от себя она не испытывала еще никогда. Невероятная легкость, даже невесомость овладела ею, и, не чувствуя своего тела, без всяких усилий она поплыла по реке, и эта широкая полноводная могучая река понесла ее стремительно, то погружая в теплые прозрачные зеленоватые волны, то поднимая и раскачивая на этих ласковых то медленных, то быстрых волнах. И он плыл вместе с ней, слившись в единое целое, и шептал что-то невозможное, невообразимое, от чего кружилась голова и хотелось плыть так вечно… А потом вдруг полноводная широкая река точно поднялась высокой волной – и резко низверглась в невыносимо глубокую, до боли сладкую пропасть, швырнула их куда-то вниз, прямо в бездну Ниагарского водопада, и падали они вместе в ту бесконечную бездну.
    – Вот та-к, девочка моя синеглазая, во-от так, моя маленькая малышка… – шептал он ей на ушко тихо-тихо, еле-еле слышно, словно ветер шумел в ушах.
    Только ни о чем не думать – только лететь! И она летела вниз по реке… а водопад низвергался вниз каскадом… каскадом… Снова и снова, и еще, и еще, и она больше не чувствовала своего тела.
    Вера не осознавала, сколько времени продолжались эти взлеты и падения и сколько раз она взмывала вверх, отрываясь от собственного тела, и сколько раз взрывалась страсть, отзываясь сладкой болью и нестерпимым блаженством в голове, во всем теле, и сколько раз они оба заходились в стоне и кричали, и парили, оторвавшись от своих бренных тел, и падали вместе с высоты, глядя друг другу прямо в глаза.
    Неужели так бывает? Почему же она не испытывала ничего подобного в жизни – даже с любимым своим человеком? Как такое может быть? Только бы это продолжалось еще и еще! Только бы не заканчивалось!
    …Потом шеф целовал её в грудь, в губы обволакивающими, расслабляющими и, вероятно, отрезвляющими поцелуями. Да, он умеет искушать… Интересно, кого же из них двоих он отрезвлял?
    – Давай теперь немножко полежим… Отдышимся, – вкрадчивым, томным шелковым голосом произнес Аршакович. – Девочка моя хорошая, да ты просто чудо! Как же ты мне подходишь! А тебе как, понравилось? Ну, впрочем, о чем это я? Я же все почувствовал… как ты… правильно… вот так… какая ты горячая… – Шеф беззастенчиво гладил ее, трогал, ласкал глазами, руками, губами. И – ну ни капли деликатной нежности, к которой она так привыкла в интимных отношениях с мужем – одна только грубая животная страсть. Жесткий животный секс и обволакивание.
    Потом их подняла и понесла, раскачивая и унося течением, четвертая, пятая, шестая волна секса. Они потеряли счет времени, приливам и отливам непреодолимого желания обладать друг другом.
    – Вероня, да ты просто само совершенство… И это было – божественно… – стонал шеф Аршакович, содрогаясь от нового приступа желания, – и я снова хочу тебя, еще, еще, нет, правда, ты просто чудо, девочка! Это невозможно выразить словами!
    – Ну, всё! Теперь всё, хватит, а то мы до утра будем этим заниматься, и потом, я уже больше не могу! – простонал, наконец, Аршакович, с усилием оторвавшись от нее и быстро натягивая брюки, застегивая рубашку.
    А Вера сидела на диванчике, закутавшись в свой джемпер, и смотрела куда-то в одну точку. Что такое? Почему ей хочется теперь, чтобы он ушел отсюда как можно быстрее и оставил ее одну? Она не понимала. В конце концов, он ведь очень интересный мужик, и элегантный такой, и, конечно же, нравился ей с тех самых пор, как она пришла в его отдел. Но, Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы он теперь молчал, чтобы только не сказал что-то сальное, какую-нибудь пошлость! Почему ей так неловко теперь выдерживать его взгляд, хотя всего лишь десять, нет, даже пять минут назад она то взлетала вместе с ним, будто на гигантских качелях, до самых небес, то стремительно падала оттуда, с высоты, не отрывая от него глаз, и он пронзал ее всю своим взглядом, и им хотелось, чтобы это никогда не кончалось, и упоенная радость переполняла, и падение это было невозможно, невыносимо счастливым в остроте своей.
 
    …Когда это было?
    Он смотрел на нее лучистыми глазами – не отрываясь. Сказал:
    – Господи, дай мне утонуть в этих глазах!
    Шепот дождя…
    А в глазах его отражался её дождь…
    Он. Она. Дождь.
    Жемчужные горошки дождя лопались в лужах, как мыльные пузыри…
    Это – было так.
    Потом возникло нечто чуждое, враждебное – и встало между ними…
 
    – Так, ну всё, давай, Вероня, по-быстрому, быстро, быстро, – торопил ее шеф, совершенно одетый, причесанный, при полном параде, подчеркнуто деловым тоном. – Ну что ты сидишь? Мне ведь уже давно пора домой, да и тебе, между прочим, тоже. А у меня, ко всему, еще и жена сегодня не совсем здорова, (вот спасибо – напомнил! Это чтобы претензий никаких к нему не имела?) так что еще и в аптеку не мешало бы успеть заскочить… хотя… который час? Ой, нет, все, конечно, закрыто. Да и тебя муж тоже, наверное, заждался. Давай сейчас поторопимся… Да что с тобой?
    Как странно всё. Шеф просто соткан из противоречий. Во время их полетов вверх и вниз по Ниагаре он был то нежен, то зажигал её сокрушительной страстью, то шептал ей нестерпимо ласковые слова, то рисковал сломать в своих железных объятиях.
    Вот так и теперь. Он готов к выходу и к встрече с семьей. Следы преступления полностью уничтожены – чист и безупречен. И ни в одном глазу – примерный семьянин, да и только. Просто два разных человека.
    – Нет-нет, ты только не подумай, девочка… То, что было… было очень-очень хорошо, правда, я даже не мог такого ожидать, – словно оправдываясь, снова понизил голос шеф и запечатлел на Вериной шее поцелуй благодарности. – Ну и как тебе мой мальтийский жезл? – это он прошептал ей на ушко. – Да… но что же теперь делать: пора нам уже по домам… нельзя выпадать из современного цивилизованного общества, ты ведь понимаешь? Статус есть статус, тебе же не надо все это объяснять, ведь правда? Ну вот и умница.
    Сейчас он разговаривал с Верой, как с маленькой неразумной девочкой. Она машинально кивнула.
    – Давай выходи сначала ты, а я уж позже… Надо же все-таки соблюдать конспирацию, правда?.. Веронечка, девочка, ты только цветы не забудь, на вот, возьми. – Аршакович достал из вазы розы и протянул ей. – Ах да, и вот еще кое-что… Он вытащил из ящика своего стола, протянул ей небольшой изящный пакетик, в котором лежало что-то маленькое, твердое.
    – Потом, потом посмотришь… И знаешь что? Я сам уже сведу текст ну, и там, сопроводительную записку, за что же мне мучить тебя? Так что завтра можешь спокойно отдыхать. Нет, но и, конечно, чтобы текст автореферата в понедельник в десять ноль ноль утра у меня на столе лежал, ясно? Ну и статью в сборник готовь побыстрей! Все, ты свободна, отдыхай.
    И проводил Веру до двери отдела, приобнял за плечи, нежно поцеловал в губы, подавая шубку.
    Может, все-таки спросить насчет его работы во Франции? Прямо на языке вертится… А хотя он вряд ли правду скажет. Вон как выпроваживает, и не стесняется, и даже проводить не предлагает, а ведь он на машине, до дома мог бы подбросить.
    – Вероня… вот еще что… слушай… на следующей неделе я постараюсь устроить… освободить себе часок-другой, например, во вторник – так и ты попробуй, что ли… ладно? Я дам тебе знать… – Он еще раз поцеловал ее. – Ну, все-все, иди уже…
    Что ж. Акценты расставлены. Все ясно. И спрашивать ни о чем не стоит. Конечно. Надо соблюдать конспирацию, нельзя выпадать из стаи, то есть из современного цивилизованного общества. А то, не дай бог, кто-нибудь отправит телегу в дирекцию или – неизвестно, что хуже – сообщит жене, та поднимет скандал, может обратиться в партком и местком и куда там еще… И все! Какая уж там загранкомандировка!
    Спускаясь по лестнице, Вера не утерпела, остановилась у подоконника, достала из сумочки пакетик, заглянула в него и вытащила небольшой флакончик духов, крохотную изящную шоколадную конфетку – «бутылочку с ликером» и шарфик из тончайшей мягкой шерсти – кашемировый, как потом просветила Майка. А духи – Chanel номер пять, о Боже! Да такое даже и в «Березке» не всегда достать.
    Значит, это не было экспромтом, и он все запланировал заранее, подготовился, поняла Вера. Видимо, шеф решил соблазнять её на высшем уровне. Хотя ему, регулярно выездному за кордон, это ничего не стоит.
    Какой хилый, промозглый вечер пришел на ее улицу! Снег еще немного пометался на необъятных небесных подушках, а потом обернулся дождем, мерзким, холодным, противным. Этот самый снег-дождь моментально превращался под ногами в жидкое грязное пюре, противно хлюпал и чавкал, а тяжелое сизое небо опрокидывалось прямо на голову всей своей мокрой тяжестью. Ожесточившееся небо. Да уж, зима так зима. Хиленькая московская зима. Если теперь вдруг подморозит, вот будет каток! И очереди в травмпунктах вмиг выстроятся – прямо как в наших магазинах.
    Вера шла к метро и думала: хорошо бы Валерка уже заснул к ее приходу. Кстати, кажется, когда они уединились в кабинете у шефа, в соседней комнате были какие-то звонки? Наверное, это звонил муж, недоумевал, куда она запропастилась в субботу вечером. А, ладно, будь что будет.
    Да, разудалый вечер у нее случился. И думать об этом не хочется – во что она позволила себя втянуть? Нет, больше она она на это не пойдет – никакого вторника ему не будет!
    Стыдно, очень стыдно. Странное ощущение: сочетание легкости – и грязи. Хотелось как можно скорее принять душ. Нет, сейчас она не будет об этом думать.
    В голову полезли будничные мысли. Ну зачем она отказалась от кубика Рубика, когда Майка предлагала взять и на ее долю: хоть Катьку порадовала бы. Ведь многие дети старшей группы в садике у дочки приносят с собой эту красивую яркую головоломку. И где только родители достают их? Неизвестно. В магазинах их «нет не бывает» – по крайней мере, так отвечают продавщицы. Но тем не менее, они есть у многих детей, а кто-то из ребятишек приносит в детский сад и новомодные электронные игрушки: какие-то яркие разноцветные шарики или занятные ромбики – словом, что-то там на экране прыгает, летает, скачет… Знакомства у родителей в Детском Мире, что ли? Из-за кордона привозят? Или выстаивают безумные очереди. Да она сама совсем недавно видела длиннющий, на несколько часов почти безнадежного стояния, хвост в Детском Мире на Ленинском проспекте, даже встала, постояла немного – и ушла. Некогда ей стоять, да и все равно не достанется: в любой момент может выйти продавщица и заорать противным визгливым голосом: «Все! Товар заканчивается. Кто последний?! Последни-ий?! Мужчина-а, эй, вы там, да, вы, вы, что ли, последний? Скажите там, чтоб больше не занимали! Все! Расходитесь, товарищи!» И если б такое только с игрушками было! Самые необходимые вещи – все приходилось доставать.
    Подходя к дому, Вера привычно посмотрела, горит ли свет в их окнах. Без пяти двенадцать. Прямо как Золушка спешит с бала.
    Оба окна были темны. Что же, Валерка спит или ушел куда-нибудь?
    Валерки дома не было. На столе лежала записка, в которой он сообщал, что не дозвонился ей на работу и уехал к Пашке Михайлову: у него собралась картежная компания, и скорее всего, он вернется с последним поездом метро или на поливальной машине, а не получится, засидятся – так уже приедет с утра пораньше.
    Ну что ж. Всё к лучшему – как заказывали. Сейчас ей трудно было бы смотреть в глаза Валерке. Вера сладко зевнула, погасила свет, удобно подмяла подушку – щека устроилась мягко, уютно… Как же всё-таки приятно заснуть после трудного дня, сумасшедшего вечера – и предыдущей бессонной ночи!

Глава 10
Cнов очарованья аромат

    Вера сладко зевнула, погасила свет, подмяла поуютнее подушку – щека устроилась… Как мягко! Как приятно…
    Уснуть.
    Она устала. Хорошо б уснуть… вновь в омут сновидения упасть.
    А на пороге сна пришло воспоминанье.
    Нет, только не сегодня! Вот напасть…
 
    Что это было? Когда это было?
    Небо нахмурилось дождём ненастья.
    И моросило. Он в глаза её глядел…
    Вот дождь пошёл. Грибной!
    Одни они остались в мире. Непереносимое счастье…
    В глазах отражался дождь, и сверкающие дождинки-слезинки капали с ресниц…
 
    Потом…
    В жизнь ворвалось нечто враждебное.
    Чужое.
 
    …Вот Верочка откидывает одеяло мягкое, садится… Толчок, отрыв – и ощущенье странное: она парит…
    А в теле легкость, невесомость. Быть может, это сон ей снится?
    И непривычно, но… она под самым потолком летит… как птица!
    Да спит она! В квадрате черного окна, как в зеркало, глядит луна… Вираж, другой – как жаль, так комната мала! И тесно… ой! Сейчас она о потолок ударится – она спала?!
    По волшебству – или во сне?.. Вот стены раздвигаются… Так медленно… Как странно! Стены расступились – и пропали, ушли.
    Тогда впервые к ней явилась Natalie
 
    Заря… Вот крадучись, искрясь сверкающим извивом, луч солнечный, шалун, заполз – разрезал темноту. И солнца первые лучи прогнали мрак ночи. А яркий свет рекой оранжевою, золотым приливом мир заливал вокруг. И небо ночь взрывало! Горело небо, жгло, пожаром сотен солнц пылало.
    Стояла ночь – и утро враз настало!
 
    Цветёт-поёт, клубится-золотится лето зноем.
    Прелестная зеленая лужайка пред ней раскинулась, дыша покоем. И пруд в тиши имения, вон там, вдали. И травка, как зеленым шелком гладью рисунок вышит.
    И – Natalie…
    Портниха Татушка оборочки да ленточки на платьице её всё пришивала: то матушкою велено, хотя оборок мало… Молочно-белое то платьице – а кружево, как молочко топлёное. И бантики зеленые на пояске да на груди – ах, что за прелесть, и оборочки зеленые.
    И тонкий, гибкий её стан, будто часы песочные, корсетом перетянут… А нянюшка Платоновна намедни сказывала: я чай, ты милушка-да-лапушка ужотко так ладнéнька-да-милéнька – хороша!
    Нет, няня не обманет!
    Она теперь и шляпку наденет не спеша – вся лентами расшитая, да, с томиком стихов, – в беседку, от солнышка сердитого… А там, в увитой диким виноградом да плющом ротонде, ей томик полистать, жужжанью заблудившейся пчелы внимать.
    А бабочки-то – диво! Новую б какую в коллекцию ее, не больно-то богатую, поймать…
    Так крылышки лимонные дрожат, трепещут… А в зеркало ей поглядеться еще? Одна беда: ведь в зале зеркало-то замутнено, будто покрыто паутиной. Точно лик божий на иконе той, в церкви сельской, ее любимой.
    Пятном размытым личико её глядит. И отчего maman повесить новое не повелит?
    Заплесневела муть зерцала.
    …Вот Natalie чрез двери отворённые выходит, от солнца ярко-рыжего зажмуривается.
    Как припекает солнышко, как жарко, знойно стало!
    Сочно зеленая лужайка, дом ярко-белый с бельведером да колоннами. Звон-перезвон часов напольных с лужайки можно услыхать. Бой их малиновый. И как поют они приятно, приглушённо. Удары гулкие, мотив старинный.
    Тише!
 
    – Бб-бимм-м!!! Бб-бомм-м!!!.. Бб-бимм-м!!! Бб-бомм-м!!!..
 
    Да сколько же теперь пробьёт?
    За ближним лесом колокол церквушки вдруг заблудился – нет! Заливисто поёт.
 
    Бб-бимм-м!!! Бб-бомм-м!!!.. Бб-бимм-м!!! Бб-бомм-м!!!..
 
    И колокольный звон доносится со всех сторон.
    Да где ж альбом с гербарием? За старым фикусом забылся он опять?.. Бог с ним совсем – родимой нянюшке Платоновне его велеть потребно поискать. Она найдет, небось…
    Ротонда живописная. Место её любимое в имении. Вид романический на пруд, осокой да кувшинками зарос… Она в ротонде стихи читает, по обыкновению. И подступает к ней меланхолическое настроение.
    Хотя какой с барышни глупой спрос?
    В стихах она не больно понимает, однако же горда: ведь он, корнет, свои мечты поэтом стать ей поверяет.
    Как высоко-то солнышко уж поднялось, слепит – аж больно глазонькам, устали. А солнце-то горячее и рыжее – вмиг волосы её от солнца золотые стали.
    – Глаза-то у тебя – два озерка, в них небо синее высокое глядит, – то нянюшка родимая disait, лаская Natalie.
    Как жарко… знойно… Гравий да песочек под шагами легкими хрустят, шуршат… Прохлада, тишина. Точно в их поместье одна она.
    А платьице-то стелется, колышется, полощется – шурк-шурк… Так нежно. Natalie неслышные шаги… В беседку она теперь спешит. И платьице ее касается дорожки краешком небрежно…
    Ротонда – прелесть! А вот альбом, намедни на скамейке позабыт, да и ее работа – гладью синей пруд на пяльцах почти уж вышит. Закончить надо.
    Вид романический… Очей ее отрада.
    А маменька-то шибко на садовника Данилу осерчала. Как можно! Das ist schreklich, das ist nicht gut!
    Две ивы над водой склонились – что за прелесть! Две подруженьки давно её здесь ждут. Вишь, косы длинны распустили, точно волосы в воде полощут они сначала, а после об женихах шуршат да шепчут в горести-печали.
    Негодницы! Уж так пригожи – диво! А пруд глубок. Вода черна. Лишь лист упавший, стрекозы полет…
    Кругом все сонно… Вот пчела, в беседку залетев, жужжит… Но вот застыл денёк июльский, спит. Так тихо… Знойно… Птички петь уж утомились. Лишь по утрам их гомон, щебет из окошка спальни доносились.
    Жара упала на именье. И всё застыло зноем. В душе у Natalie смятенье: «Ах, я его не стою…»
 
    – Oh, Natalie, please, tell me, where are you? What are you doing now?
    Ах, это гувернантка – вредная miss Ellen! Нет от нее нигде покою! Спокойно посидеть не даст, на солнышке понежиться да насладиться тишиною.
    – You must study now, did you forget, my dear?
    И что же, аль в беседке затаиться? О нет, противной miss ответствовать она не станет. Нельзя ей уходить, в дом торопиться! Вдруг он теперь сюда заглянет… Но отчего же не было его вчера, дня третьего? Не мог ее забыть, о нет! Однако неужели и сегодня не придет корнет? Нет, верно, уж на бале он будет: как не быть ему?
    Уж вечереет. Того гляди, съезжаться гости вот-вот начнут.
    Так скоро день пройдёт. Она еще маленько подождет. В ротонде, где часто видятся они, где навевают думы сон…
    Да где же он?
    Взирает из беседки Natalie: ma tante с maman… А вот и гостьи.
    Они гуляют на лужайке под зонтиками. Беседуют, оживлены. О чем же? Верно, о спектакле, об актерах театра в именьи Михайлы Иваныча, соседа их.
    Однако ж воспитание хорошее, манеры сосед имеет. И то сказать, в Москве, в Собраньи Благородном состоит. Помещик-то старинной, да происхожденья он хорошего – из немцев оный род ведет. Да, как же маменька disait autrefoi?.. Ах, «буде оный из дворян», да «благородные дворянские да княжеские роды то». И что ж еще? В списке родов дворянских древних, внесенных в книгу родословную, он значится и к батюшке царю да к христианству нашему обязанность свою отменно исполняет, и при дворе бывает. Да человек добропорядочный: игры азартные его совсем не привлекают. И не урод, не приведи Господь, не карла, да и не хват… А главное: именье у него какое, и лон лакей – безмерно он богат! Беда одна: уж старый вовсе он, и толст, и лысоват Михайло-то Иваныч, а лета от тридцати до тридцати пяти имеет – иль поболе? Maman намедни сказывала, да она все об своем думу-печаль имела, вот и запамятовала!
    Тут Natalie задумывается, грезит, вспоминает: «Сельце его Михайловское, да и Петровское», и «в… ской округе сельце еще какое?..» А всего – как маменька-то сказывала? «Quatre-vingt! Как это? Ах, осьмьдесят с лишком душ пола мужеска»… Богат он очень… роду княжеского… И Бога помнит – вон церковь старую да ветхую он повелел от-ре-ста… запамятовала слово!
    Так нынче церковь вся как новая! И колокол – бьет звонко… ах, вот снова:
 
    Бб-бимм-м!!! Бб-бомм-м!!!.. Бб-бимм-м!!! Бб-бомм-м!!!..
 
    То снова, снова колокола звон!
    А папенька-то наш, как помирать он стал, дела совсем дурные маменьке оставил – c’est un désastre! А у Михайлы-Ваныча жена давно в могиле, но сами они… хороший муж и добрый… были. Хотя и волокита! Изволит барин ветреничать… Распускает руки-то… Сестрица Александра ей под секретом сказывала, когда они с обедни выходили.
    Comment a dit Alexandrine autrefoi: «Ce monsieur est un… bel mot… C’est un повеса, вот! Повеса, хотя не молод, право слово, но то недавно с ним стряслось, все, ветреник, шалит, небось!»
    Alexandrine, maman disait, уж выросла, dix-huit ans – и замуж ей пора давно. Да вот приданое… всё не готово. Но…
    Михайла-то Иваныч манеру по средам завел – театры. Там у него всё крепостные девушки играют. Однако ж девушек-то тех, я чай, он шибко привечает.
    На прошлом бале утомилась Natalie – весь вечер танцовала. И всякий раз Михайло Ваныч тут как тут – галантно так они её на танец звали. А маменька-то, маменька любезно разрешала, раскланивалась, точно поощряла… Alexandrine приметила, потом ей сказывала, да не больно верила она…
    А как она с Михайлой Ванычем вальсировала, он на ушкó шептал, что, мол, изящна, свежа она, мила! Ну всё одно, как роза, да не в его саду цвела… Ах, жаль! Ах, златовласка! Ах, краса, нет, право…
    Ах, юности пожар! Но что в глазах его она читала? Лед пламенеющий, холодный жар…
    И боле ничего! А маменька приглядывала-примечала.
    Но жаль, что он, Михайло-то Иваныч, лысоват, и больно толстый, неуклюжий, да и стар уже! Вот не хотела б Natalie иметь такого мужа!.. И уж не Alexandrine ли за него maman сулит? А что как… ежели ее?.. Ужели Natalie? И как неравно маменька так именно решит? О, нет! Она не хочет, не пойдет, того не может быть! Душа болит…
    Вон детвора дворовая, точно горох, просыпалась на двор. Все серенькие рубашонки, черны от пыли пятки… Ишь-ко припустились, да врассыпную, дворовые ребятки! Повесничают, чисто бесенята…
    И маменька кричит, прервав с гостями разговор:
    – Эй, ты, там? Лушка, Митька, Глашка, бегите шибко, слышь-ка, слазьте в подпол, да сбегайте в людскую, замарашки, да гляньте хорошенько там, все ль для гостей готово уж? Да побыстрее у меня, поторопитесь! Лентяи этакие! Пороть совсем бы вас!
    А, то maman шумит сейчас. Но отчего же громко так она кричит? Всех маменька бранит, не в духе нынче… а дворня шустрая – так живо все исполнит!
 
    А солнышко так счастьем и лучится! Сполохи огневые в небе синем, в коричневых, искрящихся глазах корнета… Подтянут, выправка гвардейская. И стать, и очи долу, и façon.
    И чувствует она – в нее влюблен…
    Но, Боже, робкой больно он!
    Твердь ярко-синяя небесная слепящими лучами сотен солнц лужайку заливает.
    То не его ль шаги щепоткие, стремительные по дорожке спешат-шуршат навстречу ей? Как сердце скачет, душа томится от предвкушенья, тает! Ах, мил-душа – её корнет… Или то мнится? Нет! Она предчувствует, нет, точно знает, и сердце у неё стучит сильней, сильней!
    Меж всех его нрав тихий, вид скромный отличает. Высокий, худенький корнет, глаза коричневые, яркие. Уж так пригож. И выправка военная, мундир гвардейский на нем хорош. Из-под фуражки кудри непокорные, черны, как ворона крыло. Однако ж мода нынче хороша. По моде и усы. Лицом он чист. Но юноша сей юн и скромен, не речист.
    Да что же не идёт? Но я, чай, нынче, меж гостей уж будет он… То тяжко упоенье, сладостно, как сон… Так сердце Natalie трепещет, точно бабочка, неосторожна, в сачок уж поймано? Души веленье… И как ярки ее мечты, как живо сновиденье!
    И крылышки она, бедняжка, складывает судорожно, распрямляет… Одолевают лишь сомненья…
    О нет! Он франт и щёголь. Денди. Серьёзничать изволит сей корнет!
    Жаль, небогат он, беден даже. Ах! Что-то маменька ей скажет… Любовь к нему она в душе таит…
    Взметнулся флирт.
    А чувство то чрез сердца край переливается! И сердце у нее предчувствием дурным щемит, болит…
    «О, Превеликий Боже! Отец всеблагий, владыко наш небесный! О Господи! Ужель меня не пожалеешь? Спаси и сохрани!»
    Так молит Natalie.
    «Услышь меня, и пусть Michael придет, дичиться перестав!» И отчего он даром обиходности не наделён? Дерзание одно…
    Однако замечталась… В хороводе бесконечном мыслей вальс-кружение! Шмеля жужжанию внимает, об женихе её кручина, любви томление.
    Любовь через край сердца и души. И чувствует она – он к ней торопится, спешит…
 
    Она открыла книжечку стихов и в углубилась в чтение… Ах, нет! Как велико смятение! И как читать не хочется! Но если раньше явится корнет, как анадысь, неслышно по тропиночке ступая… Вошед в ротонду, робким мимолетным взглядом наградит, к руке ее, как подойти, не зная.
    Так речь свою он поведет:
    – Oh, Natalie… mademoiselle, mais qu’est се que vous faites ici toute seule?
    А уж она тогда ответствовать начнет:
    – Bonjour, monsieur, je lis un poème… est très beau…
    Et il me répondra:
    – Ah, mademoiselle, que vous êtes sage! Mais il fait se reposer le dimanche, c’est vrai, je vous assure!
    А она тогда – что станет говорить?
    – Merci, monsieur… Vous êtes très gentil! Asseyez-vous ici, je vous en prix. Mais que voulez-vous maintenant que je fasse?
    А то потом еще и так корнет изволит молвить:
    – Oh, excusez-moi, vous êtes très charmante, aujourd’hui comme toujour, plus de toujour, mademoiselle!
    А что ж в ответ она?
    – Monsieur, qu’est que vous dites? Laissez-moi…
    И грезит Natalie: беседовать они без принужденья станут, и так façon изволит она держать. Быть может, неприлично ей тому внимать? Не отвечать ли: этакие дерзости ему и вовсе молвить не пристало! Она всегда на благонравие его лишь уповала?
    Стихи слагает и поэмы ее корнет! И давеча, пред fête champêtre, читал он, ото всех таясь, ей новый свой сонет… Michael, любезный ее сердцу, так юн еще. Однако же поэт!
    Да уж приметил ли Michael, как Natalie пригожа, щеки пламенеют! И книжечку стихов – его подарок – она читает столь прилежно! Несмелый, мимолетный корнета взгляд столь пылок, нежен… Она его лишь чувствует, очей поднять не смеет… Так очи его нежностью и страстью горячи! Любовь в глазах его она читает, хоть больно он робеет… Ах, если разом он о любви своей сказать решит!..
    Взгляд завихрился, заметелился… Вишневым свежим соком щеки брызнули! То солнце шибко приласкало. Рекою полноводной солнышко на землю льется. Лужайка, дом и парк – все золотым вдруг стало!
    А солнышко горело, полыхало! Нестерпимо. Яростно. Зной на село упал. И день сковало зноем. Безмолвие царит устало.
    Однако, что проку квелить? Только время Natalie изводит понапрасну. Да ежели придет корнет, вмиг с книжкою ее увидит, верно, подумает – то ясно: «Ах, утонченная какая эта барышня, умна, мила собой и хороша!» Да-да! Он так решит! В беседке они беседу вести станут не спеша.
    …Ах, но отчего же она лицо его, глаза представить никак не может?
    – Natalie, my dear, where are you? Come here, we are waiting for you, our guests will come soon! Vite, vite!
    То маменька серчать изволит. Будет ей теперь пенять. Как славно здесь в тиши мечтать! Вот бабочка порхает, близко-близко шмель гудит… Так нежно, страстно…
    Её одну maman уж боле не оставит. Не отвечать? О нет, maman нотации ей делать станет! Нельзя, опасно…
    – Yes! I am here, I am coming now!
    Надо идти. Гляди, как замечталась, безо всех, одна.
 
Рессор английских скрип,
Да гравия шуршанье, шелест, шёпот…
 
* * *
    Maman давала bal champêtre .
    Струился день. Сияла ночь.
    Как восхитительно – comment peut être?
    Явился к ней корнет! Вот по дорожкам парка они гуляют. Она в глазах его любовь читает… Он любит, но молчит. Так робок – лишь о книгах говорят они… А маменька все замечает. И сердце взбаламучено – стучит.
    Благословенный летний вечер на их имение упал. Здесь, вдохновлен их новой встречей, корнет ей новые стихи читал.
 
«Плыл утлый чёлн по воле волн,
Цвела девица, словно роза.
Но подступили вдруг морозы,
Подвластно сердце лишь любви
Услышь стенания мои…»
 
    О, этот острый запах жизни и свежескошенной травы, и сердца и души томленье, и поэтической любви… Корнет читал ей свой сонет – ему внимала Natalie!
    А маменька-то ей – с усмешкой говорит:
    «Ах, он поэт, ах, пишет он стихи, сонеты!
    Ах, сей корнет стишки умеет сочинять, да немудреное то дело, моя сударыня!
    Ах, он красив, хоть беден – что за стать!
    У нас вот-вот война – так шел бы лучше воевать!»
    С восторгом, через край души, она глядела из окна, как пела страстно в вышине любовью пьяная луна, как разгоралась та луна на подогретом закатом поздним неба плюше, как желтый сочный диск её наперсницы, подружки с невероятной высоты за нею наблюдал.
    Палящей страстью антрацитовое небо жгло, горело. А у пруда, в ротонде, её он поджидал…
    Дождался, наконец!
    От счастья млея первозданного, смеялись звонко звезды, нелепо юные, пронзали неба темный шёлк. И гости танцовать устали: звук музыки в саду умолк…
    Во все концы Вселенной необъятной неистовые брызги счастья, звездопадом раскаленным рассыпаясь, полетели. В черноте бездонной катилась, восторгом плавясь, – и закипела, ослепляя, ярко-жёлтая луна. Осталась с ними наедине и разговор вела ночная спутница, томленья страстного полна. А звезд серебряных мерцающие светлячки высверкивали, затем бледнели, догорая…
    Столь нежно, сколь и страстно её подружек – летних звёзд сиянье!
    Столь сильны бури юных чувств и ожиданье новых встреч, и горе расставанья!
    Они бродили долго в старом парке ночью, при луне. И о любви небесной и земной читал свои сонеты он ей. И души их летели ввысь, горели, от счастья плавясь, как в огне, и точно колокольчики, звенели.
    Звезды горели в небесах от сотворенья мира, и так им суждено гореть еще века. Навстречу звездам в предутренней небесной тверди – ночь летом коротка! – кружили да крылышками кружевными веселели, тучковали облака.
    А сокрушительная ночь сверкала, томясь от нестерпимой страсти, и в утро улетала. И напоследок утру ночь слова любви чуть слышные шептала.
    Светало. Natalie романс, сонет гостям – нет, своему корнету! – пела. И звóнок голос её был, и, как струна, в нем страсть звенела.
    Роса, траву в саду омыв, упала. Сверкнул в листве дня нового посланник, солнца первый луч… – и утро вдруг настало.
    И прочитала она любовь и нежность в коричневых очах корнета! И ручейками страсти извиваясь, вспыхнули они и заструились, и – вмиг погасли, точно две свечи… Задул их кто-то, чужой, враждебный в улетевшей в день, ночи…
    Как гулко и тревожно сердце Natalie стучало. Её глаза полны любви, печали, слез. О, тише, тише… Ты слышишь? То шорох ночи, шелест утра и сладких грез…
    Там перешептывались сновиденья.
    Там страстью полыхал небесный купол. В его руке лежала её рука. Какая тишина… Доверие и нежность. И юной страсти нетерпенье.
    Светало. По небу летели, плыли, улыбались облака.
    Кудрявые, они бежали друг за другом, толкались, догоняя. Кружила их счастливая небесная река…
    Точно шалили розовые облака совсем по-детски!
 
«А-а – обла-ака, белогривые лошадки!
А-а – обла-ака, что вы мчитесь без оглядки?»
 
    Лучисто и задорно зазвенела, засмеялась песенка советская.
    Как – советская?!
    Ну да, конечно! «Белогривые лошадки» – они же родом из последней трети двадцатого столетия.
    Эту хихикающую песенку так солнечно пела Клара Румянова. Но она-то, Natalie, живет в девятнадцатом веке…
    Как молнией, пронзает мысль: Она же Вера, а не Natalie!
    Но отчего же нянюшка зовет её Натальюшкой?
* * *
    Как? Снова сон? Второй – или какой по счёту? – сон Веры Не-Павловны?
    Вера садится в постели. Рядом уютно посапывает муж Валерка – она и не слышала, как он вернулся ночью, – за окном просыпается день.
    А Там?
    Там Natalie.
    …Там дом старинный с бельведером. В подсвечниках тяжелых горюнят свечи, в мути зерцала пламенея. А по залам крадется тихо-тихо зимний вечер… Уютно дрему навевая, гудят, трещат дрова в камине да шепчутся о чем-то меж собою, и головешки ей подмигивают, очами розовея огневыми… И тишина в том доме, и покой. Глубокий черный пруд, да парк, дубы, деревья вековые… Стоят они, как стражи перед домом, и тихий разговор ведут с луной. И обстановка в доме том старинная. А речь-то там, в поместье – простонародная, неграмотная – диковинная!. Там Он, Michael, ах! Что за франт! Он посвящает ей стихи, сонеты. И, точно как в романах, влюблена она по самый край души в корнета.
    Вот наваждение какое! Вера крепко жмурится, виденье, с памятью души приплывшее, прогнать пытаясь…
    Затем смотрит на привычную домашнюю обстановку. Ну да, это же её комната: вот кровать, стул, джинсы… А там она Natalie, и окружают ее чужие – или не вполне чужие? – люди.
    …Там нянюшка родимая Платоновна, maman суровая…
    Там юная дворянка Natalie изысканные платья примеряет, в ротонде о своем корнете грезит, стихи читает, и в нежных ручках у нее работа. Вышивает она гладью чудную картинку-пастораль, и жизнь ее, точно река течет, легка и беззаботна…
    Сновиденье это источает тонкий аромат, оно пронизано очарованьем старомодным этим… И происходит то – когда? Не поняла она… Однако Natalie живёт не в двадцать первом столетии!
    Но удивительно! Не в первый раз приходит это сновиденье.
    Какой счастливый сон – он золотой!
    Да непохоже все это на сон.
    Осколки памяти. Души движенья…
    Вера помнит тот странный интерьер, будто жила или бывала там когда-то… Колонны, бельведер…
    И говорят там, в доме том и по-французски, и по-английски, а когда и по-немецки, а речь-то льется, течет рекою полноводной, плавной. И думают они и по-французски, и по-немецки… по-иностранному.
    Она, Натальюшка, гуляла в парке, в ротонде ждала… Корнет… Ах, что за франт сей щёголь с усиками по имени Michael – поэт!
    Жара была, и день застыл, и зной именье их палил… В ротонде он сонет читал, ему внимала Natalie.
    Взметнулся флирт! Не завязался – взметнулся, точно! Однако был он беден, робок был… и о любви своей стихами говорил.
    Но вот что странно! В память врезались детали интерьера.
    …Старинный двухэтажный дом с колоннами да бельведером. Красиво все, изящно – он так и дышит стариной.
    Старинные часы. Их дивный, мелодичный звон из парка слышен. Мир там царит. Там тишина, покой.
    И старый парк, и солнечные искры на траве играют, и старая любимая ротонда у пруда… И дамы – все в причудливых нарядах… Ах, что за шляпки! Хороши – о да!
    Крестьянские детишки в серых рубашонках по двору шныряют, босые, черные от пыли пятки так и мелькают.
    И свой наряд: молочно-белое, в зеленых все оборках, шуршащее по гравию дорожки платье – запомнила она. Изящна Natalie, очарования полна! Как украшают барышень наряды эти из позапрошлого столетья, а может быть, из её сна?
    …Покачиваясь на рессорах мягких, английских, старинная коляска, дормез дорожный в ворота те въезжали…
    А спелый, сочный диск луны растущей желтой стремительно катился по небу, и звезды, плавясь, сверкали, ослепляли.
    Однако ни лица maman, физиономии корнета-франта по имени Michael, ни даже – что за ужас! – своего лица она увидеть, вспомнить не могла. Как ни старалась. Туман перед глазами плыл, и темнота, и мгла…
    Одно лишь смутное пятно в овале волос густых, как солнце, золотых…
    Точно портрет ее – или прабабушки – фамильный?
    Но… О Боже!
 
Пронзает сердце озаренье:
Что же такое эти сны?
Её иль Natalie они?
Быть может, эти сновиденья
Судьбы осколки, нетерпенье памяти?
Души её движенья?
Не сердца ли воспоминанья эти?
Грезы? Явь?
Потусторонний мир?
Ворота в навь?
 
    А сновидение её очарованья источает старомодный аромат. Сердца нетерпенье?
    Осколки ее памяти? Души движенье?
* * *
    Куда увлекают нас сновидения? Откуда приплывают они – из долговременной памяти человека, из общей копилки человечества? Ведь сновидение повторяет наши прежние переживания настолько же полно, насколько способна на это память в бодрствующем состоянии. Так, кажется, писал великий психолог?
    Впрочем, когда же и вспоминать. Пора собираться на работу.
    А за окном, держась за поясницу (ломило спину!), кряхтя от боли, вышивал на пяльцах доходяга-дождь рисунок блеклый крестиком косым. Седой, взъерошенный, он заводил в десятый раз одну и ту же скучную пластинку.
    Серый городской пейзаж – отнюдь не пастораль!
    А утро сегодня снова проснулось не в духе.
    Правда, утром то, что наступило, едва ли назовешь… Оно долго не могло расклеить заплывшие, заспанные глаза, зевало прямо ей в лицо, не прикрывая рта, недовольно потягивалось. Наконец, не очень решительно отбросило в сторону одеяло, спустило ноги – и, конечно, никак не могло найти туфли, потому что сегодня снова встало не с той ноги, а найдя их, перепутало – не на ту ногу надело. 81 Зигмунд Фрейд. Толкование снов.
    Нерадостное (а когда оно радуется? Она что-то не припоминала!), исполненное пессимизма, да к тому же простуженное утро сначала что-то недовольно бурчало под душем, громогласно чихало, сморкалось, мерзко хлюпая дождем или снегом. И ни разу не улыбнулось ей это так называемое утро.
    Хмурое, тоскливое, долго оно по квартире бродило, шлепанцами шаркая, недовольно на Веру косясь и что-то невразумительное себе под нос бормоча.
    О Господи, за что ж ей такое несчастье? Тяжело вздохнув и поплотнее запахнув халатик, Вера поплелась в кухню. Надо же, и бодрости никакой с утра. Это так называемое утро скривило ей рожу, довольно мерзкую, состроило гримасу, громко чихнуло, несколько раз кашлянуло, потом смачно высморкалось. Недовольно фыркая и спотыкаясь на каждом шагу, утро побрело умываться и пить кофе.
    Да уж… Веселенькая у нее компания…
    Тут Вере вспомнился позавчерашний вечер, шеф Аршакович… но сегодня воспоминания о подробностях их приключения были остро неприятны.
    А может быть, то приключенье в кабинете тоже было сновиденьем?
    Если б так!
    И эскапада эта ей нужна? Вот бес попутал!
    Как жаль – она не Natalie
    Вера гадливо поморщилась, потом покосилась на отвернувшегося к стене Валерку. Ему-то совсем ни к чему знать о… интересно, а как это их приключение будет по-итальянски? Una scopata?Нет, это как-то слишком грубо и не совсем прилично, хотя, надо сказать, по-итальянски звучит все-таки мягче… Una scappatella – вот так, точно! Да уж, куда как хорошо – то есть, нет, конечно, ничего хорошего, не то слово, но ведь гораздо удобнее, когда нет никаких обязательств – и, разумеется, никаких нежных чувств… Ох, стыдно!
    Ну и ладно, успокаивала она себя, в конце-то концов, все это несерьезно. Почему ее непременно должны мучить угрызения совести? Ведь всякое может случиться в жизни, и адюльтер тоже. Главное – она совершенно точно не влюблена в своего шефа, а если так… то кому от этого будет плохо? Душа, а не тело – вот где на самом деле сохраняется верность. И потом что, мужикам все-все можно, а ей – нет? А любовник он… просто с ума сойти какой: им обоим было так потрясающе хорошо! Но больше она не станет… – чего-чего, а такого с ней никогда еще не случалось.
    Потом взгляд случайно упал на стоящие на серванте часы – она так и подскочила. Через полчаса нужно во что бы то ни стало вылететь на работу.
    Не было для нее ничего хуже выхода из дома. Это стало сущим мучением – и совершенно непонятно, почему.
    Вот вроде бы и встала более или менее вовремя, и собралась, совсем уже приготовилась… но по неведомой причине каждый раз находилось десятка полтора дел где-то за час до выхода из дома. А потом, когда она начинала собираться – стремительно, кубарем – разумеется, ничего не успевала. В самую последнюю минуту обязательно лопался ремешок на сумке или терялся любимый шарфик, а то вдруг возникало крохотное, одной ей заметное, но какое-то пакостное пятнышко на брюках. А еще могла запросто случиться – и, конечно же, вот она, тут как тут! – каверзная зацепка – и потекли колготки! А то внезапно она обнаруживала малю-ю-юсенькую, только ей одной заметную дырочку на джемпере… И конечно же, приходилось срочно искать, во что переодеться, и другую сумку, и в злобе выворачивать содержимое разрушенной сумки, совать туда кошелек, косметичку, ручки, книжку, флакончик духов, документы… Что-то еще? Ой, вот и это еще забыла!
    Какая же она несобранная, безалаберная, каждый раз ругала она себя, вылетая, как на помеле, из квартиры на десять-пятнадцать минут позднее положенного срока. Интересно, что ей мешало сегодня – ну хоть на этот раз! – выйти вовремя? И ведь так каждый раз – одно и то же.
    Небо скучно серело, нависая над ней всклокоченным рваным ватным одеялом. Утро мерзко хлюпало дождем – или снегом? – у нее под ногами, и ноги вмиг стали мокрыми. И ни разу не улыбнулось ей утро – интересно, оно что, вовсе не умеет улыбаться? А дождь со снегом поливал сверху из последних сил – тут уж никакой зонтик не поможет.
    Ох, как надоела эта невеселая парочка – утро под руку с дождем! Моросящий с самого утра голодный дождь (а передавали – снег с дождем!) уже сожрал нападавший с вечера снег. Свинцово-серое небо еще больше нахмурилось, сцепило кустистые, как у советского генсека, брови, сжало обескровленные губы, и слезы ручьем лились из его глаз; только еще потяжелело оно, легло на землю, придавило всей тяжестью своего необъятного пуза идущих по улицам людей. Безнадежное небо. Нездоровый, даже больной был у него вид. Тоже мне – зима называется. Несчастный, нелепый – сиротский сегодня вид у дождя.
    И настроение почти на нуле, на два-три выхлопа, но до работы доехать, пожалуй, хватит.

Глава 11
Понедельник – день тяжелый

    В понедельник Вера вошла в институт с боем часов – в десять ноль-ноль – и сразу отправилась к Аршаковичу. Шеф сидел в своем кабинете и что-то быстро писал.
    – Вера, ну что, вы принесли, наконец, ваши рекомендации и прогноз по Берлингуэру?
    Аршакович даже не поздоровался с ней, он произнес эти слова, не отрываясь от работы. Тон недовольный, кусачий. Ну и ладно, может, просто дописывает свой кусок, может, некогда? Хотя… А с другой стороны, наверно, это все и к лучшему. Что же он, делает вид, будто ничего не произошло, не знает, как себя вести с ней, хорошую мину при плохой игре изображает? Или он боится, что она на что-то претендовать станет?
    Может, это всё как-то само собой и закончится?.. Ну и слава богу, что он так занят, а то она как-то опасалась встречи с ним, особенно его взгляда, его глаз… Очень уж банально выглядит эта ситуация. И все-таки ей стало немного обидно. Но чего же она от него ждала?
    – Да, конечно, Павел Аршакович, вот. У меня около четырех страничек получилось, но на машинке будет, конечно, меньше; но ведь вы же говорили – как можно короче, вот я и сделала самую выжимку.
    – Хорошо, Вера, давайте их сюда, а я сейчас посмотрю, закончу свой кусок и отнесу печатать директорской Маше. Она там наш перевод как раз допечатывает, ну, а здесь немного – быстро все сделает. Потом считаем весь текст в две руки – и на стол директору.
    «В четыре глаза, а не в две руки», отметила Вера про себя, а вслух сообщила:
    – А знаете, вот я еще и текст автореферата принесла готовый, Павел Аршакович, как с ним будем?
    Шеф оторвался от своих страничек, повернулся к ней вполоборота, произнес негромко:
    – Так что, значит, можем, когда захотим? Ну что ж, давайте его сюда, я потом, как все с этим заданием закончим, буду читать – тут надо внимательно…
    И понизив голос до шепота, не сказал даже – промурлыкал:
    – Вот ведь как подействовало на тебя мое волшебное лекарство…
    Нет, это просто так не закончится. И надеяться нечего. Он не забыл и забывать не собирается. И снова не мог он удержаться на грани пошлости.
    И тут же, подчеркнуто деловым – скучным – тоном произнес:
    – Ладно, Вера, все, все, мне некогда, давайте все сюда… идите уже, только никуда надолго не отлучайтесь. Скоро придет напечатанный текст – надо его быстро-быстро считать, чтоб ни одной опечатки, не дай Бог, не пропустить, и поскорее отправлять наверх, туда, в общем… – И он поднял указательный палец перпендикулярно к потолку.
    Шеф Аршакович говорил строгим безразличным голосом. Потом он посмотрел на нее, и глаза его – лакированные карие глаза – излучали обещание нового завихрения страсти (или похоти?) на диванчике в его кабинете.
* * *
    В обеденный перерыв Вера зашла, как всегда, за Майкой, но та как раз получала указания от своего начальства и сделала ей знак подождать – мол, минуту еще, сейчас пойдем. Поджидая подругу, Вера встала в коридоре у окна. Задумавшись, она вдруг почувствовала, как кто-то сзади подкрался неслышно, полуобнял ее за плечи, повернулась, уверенная, что это уже Майка освободилась.
    – Привет делегатам двадцать-энного съезда КПСС!
    И сразу же:
    – Как здравствовать-поживать изволите, young lady? Давно тебя не видел, Вероня – обалденно выглядишь! Цветешь и пахнешь! Влюбилась, конечно?
    – Ну и глупо! – Она даже вздрогнула от неожиданности и резко отодвинулась от него. Но не тут-то было. Он крепко схватил её за руку, притянул к себе.
    Вере всегда был неприятен этот молодой человек, а сегодня особенно. Кажется, сейчас он заканчивал диссертацию и поступал к ним в какой-то отдел? Левка Палин его зовут, вспомнила она. Он не учился с ней на одном курсе в аспирантуре, и она плохо его знала: встречались несколько раз на каких-то заседаниях их отдела. Но ей не нравились неожиданные Левкины подкрадывания, его странно томные, прямо-таки кошачьи, повадки, его пренебрежительные манеры, раздражали циничные пошлые реплики, преимущественно в адрес женщин (женоненавистник он, что ли?). Особенно настораживали его глаза: точно шарики ртути, безразличные, пустые, рассеянные, они смотрели мимо тебя, но в то же время проникали внутрь – и обжигали холодом. Нет, нельзя, неприлично, недопустимо так смотреть, как же он этого не понимает!
    – Вероня, ну как дела? Ничего? Слушай, ты из института сейчас свалить не хочешь? А то я сейчас как раз в общагу слинять собрался – давай поймаем по-быстрому мотор, завалимся туда, ну, ты как, а? – Тут Лев повысил голос. – Там народ, ребята, мочалки, есть и аппаратная публика, вообще, погудим, а? А мы там, между прочим, и дискуссии умные да ученые ведем по прочитанному! Острые! Ну Посев, там, самиздат, тамиздат, статеечки всякие-разные НТС-овцев почитываем-распространяем… Поехали, а? Не пожалеешь!
    «Да что он, с ума сошел – орет, как сивый мерин, да еще о таких вещах, а в коридоре полно народу, – не на шутку испугалась Вера. – И как это ему вообще могут доверять его товарищи?»
    – Нет, Лев, у меня срочное задание, – сохраняя неприступный вид, безразличным тоном произнесла Вера, пытаясь сбросить с себя его руку. Но, похоже, на Левку такое поведение не действовало – напротив, еще больше распаляло.
    – Оба-на, Вероня! Да ты, никак, загордилась! Деловая, в натуре, самая нашлась, да? Не, Верк, а ну, кончай выпендриваться и пургу не гони своим-то людям! Лажа это, чего так со мной, а? Ну, ладно – задание заданием, это понятно, только ты тогда объясни по-человечески, я пойду пока прошвырнусь, подожду. А потом встретимся попозже, как скажешь… Ну чего ты леди-то из себя корчишь? В общаге нашей всегда можно тихое местечко найти, уединиться, что, ребята без понятия, что ли? Веронь, я вот тебя давно хочу на флэт позвать… – продолжал Левка, понизив голос и цинично глядя ей прямо в глаза ледяным, обжигающим, пустым матовым – даже в зрачках ничего не отражалось, взглядом. – Ты как на это?.. Кайфанем, теть-а-теть, music забойный послушаем для разогрева, ну и вообще, покувыркаемся в коечке… Поехали, а? Туда-обратно, тебе и мне приятно… А ты герла ничего, и тоже не против, я ж чувствую, все у нас окей будет. Обещаю – будет потрясно, оторвемся по полной. Аск!!! – И замурлыкал во весь голос: – «Мне снятся вишни губ и стебли белых рук, но прошло, все прошло, остался только этот сон…»
    Как пóшло все! Вера, наконец, молча сбросила с себя его руку, не говоря ни слова, повернулась и пошла в сторону своего отдела. Надо же, как неудачно, заметила она вдруг краем глаза: шеф Аршакович как раз вышел из дирекции и стоял там, разговаривая с кем-то из сотрудников, а украдкой поглядывал на нее. Черт! Вот незадача. Наверняка ведь видел всю эту сцену, и как этот Левка обнимал ее… Он же не слышал, чтó она отвечала этому нахалу Палину – и теперь такое может про нее подумать! Что она ведет себя излишне свободно и чуть ли не со всеми уже готова… И, главное, ведь скорее всего, не подаст и виду, не спросит ни о чем – и не объяснишь ему ничего!
    Конец ознакомительного фрагмента. Full version

Сноски

Примечания

1
    Римские ставни, открывающиеся наружу и характерные для центральной Италии.
2
    Площадь Виктора Эммануила – большая площадь в самом центре Рима.
3
    Улица Статута (Конституции) – улица в центре Рима. MAS – Magazzini allo Statuto – серия крупных магазинов в Риме.
4
    Такую справку должен регулярно получать весь профессорско-преподавательский состав ВУЗов РФ.
5
    Об этом, в частности, писал А. Герцен в 50-е гг. XIX в., после возвращения в Россию.
6
    Национальная библиотека (ит.).
7
    Античная Остия – большой район Рима (или ближнего пригорода), расположенный на юге столицы прямо на побережье и являющийся крупной историко-культурной зоной, сохранившей развалины античного Рима.
8
    Мидии, зеленый салат, рыба-меч, молодое столовое вино.
9
    Собор Святого Климента, что около Колизия, на Эсквилине.
10
    Парк и историко-культурная зона рядом с Колизеем.
11
    Достопримечательность Рима – самый большой «блошиный» рынок, работающий по воскресеньям.
12
    EUR – большой район в южной части Рима, построенный в 30-е гг. XX в.
13
    Это игра слов: «Scopa» – название карточной игры, в буквальном переводе «Метла»; «Scopare» – «трахать» (ит., вульг.). «Трахайтесь, ребятки, трахайтесь!»
14
    Cafettiera – кофеварка.
15
    Привет, привет, Вероника, привет, красавица! Ну как ты? Какие снились золотые сны?
16
    Более-менее, а, в общем, хорошо!
17
    Тем лучше.
18
    Старая итальянская песенка: «Ну и пусть так, я тебя не стою более»…
19
    Хочешь кофе, а, деточка? Я только что приготовила. Или ты сначала в ванную пойдешь? Иди-иди, а я тебе пока налью. Обязательно нужна первая утренняя чашечка!
20
    Спасибо большущее, Мария, я сейчас!
21
    Сладости, конфеты.
22
    «Лети, мысль, на крылах златых!» – ария из оперы Дж. Верди «Набукко».
23
    Популярная итальянская песня 60-х гг.: «Ух какая загорелая-загорелая, под лучами солнца, как же здорово мечтать, обнявшись с тобой!».
24
    Бармен.
25
    Свежевыжатый грейпфрутовый сок.
26
    Политика, осуществляемая в Европе, в Евросоюзе в отношении мигрантов.
27
    SCOPUS – единая международная реферативная база данных, индексирующая несколько десятков тысяч наименований научных и журналов и около 5 тыс. международных издательств; РИНЦ – российский индекс научного цитирования ученых.
28
    ВАКовские публикации – опубликованные в ваковских (избранных ВАК) журналах и необходимые для допуска к защите кандидатских и докторских диссертаций. ВАК – Высшая Аттестационная Комиссия при Министерстве образования и науки РФ.
29
    Всесоюзный Центральный Совет Профессиональных Союзов.
30
    Пленум ЦК итальянской компартии состоялся в середине января 1982 г., предваряя XVI съезд (апрель 1982 г.) по инициативе её руководства, особенно её Генерального секретаря Энрико Берлингуэра, и был посвящён выработке ИКП позиции партии в отношении роспуска польского оппозиционного массового Движения «Солидарность» во главе с её лидером Лехом Валенсой, который был арестован, и введения 13 декабря 1981 г. чрезвычайного положения в Польской Народной Республике по решению главы партии и правительства ПНР Войцеха Ярузельского.
31
    Массовое оппозиционное объединение, возникшее в социалистической Польше в конце 70-х гг. сначала как независимая профсоюзная организация под руководством Леха Валенсы, а позднее ставшее широким оппозиционным просоветскому режиму движением. В 1980 г. Солидарность установила связи с АФТ-КПП (крупнейшее профсоюзное объединение США Американская Федерация Труда – Конгресс Производственных Профсоюзов). К лету 1980 г. Солидарность стала многочисленным независимым движением, набиравшем силу и объединившем поляков в борьбе за радикальные реформы режима, против ортодоксального коммунизма, за свободу, уважение, соблюдение прав человека, плюрализм власти, уничтожение цензуры и диктата ПОРП (Польской Объединенной рабочей партии – так называлась коммунистическая партия Польши). Итальянские коммунисты, католическая церковь и Святой Престол в лице папы-поляка Иоанна Павла II (Кароля Войтылы) всеми силами поддерживали польскую оппозицию, а влияние идей еврокоммунизма в Польше очевидно усиливалось. Осенью 1981 г., в том числе под сильным давлением со стороны брежневского руководства СССР, усилились гонения на движение Солидарность, объединение было распущено, а в декабре Войцех Ярузельский вынужден был ввести в ПНР чрезвычайно положение, поскольку на том этапе не исключалось военное вторжение советских войск на территорию Польши.
32
    Лех Валенса – лидер Солидарности, позднее – Нобелевский лауреат мира и первый президент свободной Польши.
33
    Войцех Ярузельский – государственный деятель, генерал армии, министр обороны Польской Народной Республики (ПНР) в конце 60-начале 80-х, Первый секретарь ПОРП (1981–1989), Председатель Государственного Совета во второй половине 80-х гг., второй Президент ПНР (1989), первый Президент посткоммунистической Польши. Премьер-министр ПНР – с февраля 1981 г. Его выбор и решения, которые привели его на вершину коммунистического истеблишмента, – это был выбор значительной части общества, в условиях, когда Польша оказалась в советской сфере влияния. Тогда в его руках сконцентрировалась вся полнота государственной власти. Поначалу он пробовал разрешить нараставший в Польше конфликт мягкими средствами, заняв весьма умеренную позицию. Но летом 1981 г. решил – в значительной мере под давлением Москвы – защищать систему, что завершилось введением военного положения и ликвидацией «Солидарности».
34
    Имеется в виду редакционная статья в газете Правда от 12.01.1982 г., ставшая реакцией на теоретические и практические инициативы Руководства Итальянской компартии. В статье содержится жесткая критика стратегии ИКП.
35
    Энрико Берлингуэр – генеральный секретарь итальянской компартии с 1972 г. (и до смерти в 1984 г.), теоретик и практик еврокоммунизма.
36
    На Мадридской встрече государств – участников Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (1980–1983 гг) в феврале 1982 года обсуждались проблемы отношения к польскому кризису и советской внешней политике в связи с введением в Польше в декабре 1981 г. чрезвычайного положения.
37
    Дипломатическая Академия.
38
    В советское время многие острые с политической и идеологической точки зрения кандидатские и докторские диссертации защищались на так называемых «закрытых Советах» под грифом «Для служебного пользования» – ДСП.
39
    ИОН – Институт общественных наук при ЦК КПСС. Располагался около станции метро «Аэропорт», напротив Московского Автодорожного института.
40
    Главные журналы исторического профиля, нацеленные в основном на современную историю: «Мировая экономика и международные отношения», «Новая и новейшая история», «Рабочий класс и современный мир».
41
    Согласно решению суда, по исполнительному листу выплачивались алименты на содержание несовершеннолетних детей.
42
    Любимая у детей и остро дефицитная игрушка в начале 80-х гг.
43
    Спецхран – специальное хранилище в научных институтах и библиотеках по общественным наукам, где хранились закрытые документы, опасные с идеологической точки зрения. Такие документы выдавались сотрудникам только после предъявления специального допуска – так называемого «отношения», полученного по месту работы или учебы.
44
    Энрико Берлингуэр – генеральный секретарь итальянской компартии с 1972 г. (и до смерти в 1984 г.), теоретик и практик еврокоммунизма.
45
    Шестая Статья Конституции СССР провозглашала руководящую роль КПСС в советском обществе.
46
    Положение обязывает (фр.).
47
    Младшим научным сотрудником.
48
    Сантьяго Карильо – генеральный секретарь испанской компартии в 70-е гг, соратник Э. Берлингуэра, теоретик и практик еврокоммунизма, автор нашумевшего тогда теоретического труда «Государство и еврокоммунизм» (1977).
49
    КМО – массовая советская организация Комитет молодежных организаций.
50
    Первый отдел существовал в любом советском институте или учреждении, осуществлял наблюдение за идеологической чистотой и моральным обликом сотрудников. Его руководитель отслеживал их неблаговидные действия и неблагонадежные разговоры и докладывал об этом наверх, по инстанциям.
51
    Патронимия – (греч.), дословно – наименование по отцу. Одна из форм социальной организации общества, характерная для патриархально-родового строя и часто сохраняющаяся в общественных структурах традиционного типа, например, в Средние века в Европе или в восточных культурах.
52
    Михаил Геллер (1922–1997) – советский диссидент, узник советских лагерей. В 50-е гг. эмигрировал из СССР (в 1963, по другим данным в 1957 г.). Крупный специалист в области русской литературы и новейшей истории России, он написал, совместно с историком Александром Некричем, также эмигрировавшем из Советского Союза, книгу «Утопия у власти», Лондон. 1982, о советском менталитете и образе жизни советского человека.
53
    Термин средний класс было категорически запрещено употреблять в советской научной и публицистической литературе; его употребление считалось проявлением крайней формы ревизионизма, поскольку подрывало основы марксистско-ленинской классовой теории, и грозило увольнением с работы и исключением из партии.
54
    В первом значении: религия, зародившаяся в III в. н. э. на территории между Месопотамией и Персией. Её основатель Мани полагал себя создателем универсальной религии. В манихействе противостоят извечные антагонизмы – Свет и Тьма, Добро и Зло, Дух и Материя, которые в этом мире постоянно противоборствуют, причём местом схватки служит душа человека. Оно распространилось ещё на несколько веков в Европе и на Востоке, после чего постепенно растворилось в других религиях (католицизм, катаризм, янсенизм). Во втором значении термин «манихейство» употребляют для обозначения философских течений и идеологий, абсолютизирующих противопоставление Добра и Зла, как если бы все добро находилось на стороне идеологии, претендующей на абсолютную правоту, непогрешимость и универсальность.
55
    Теория конвергенции (конвергентное социальное общество) – моделирование социума, которое вобрало бы в себя в теории и на практике наиболее благоприятные национальные и социальные, особенно социалистические, черты развития Советского Союза и западного социального государства. В советские времена считалась проявлением ревизионизма, в особенности, когда её положения выдвигались теоретиками еврокоммунизма.
56
    Первый отдел в советском учреждении отвечал за идеологическую чистоту сотрудников и контролировался КГБ. Сотрудник этого учреждения, как правило, возглавлял или курировал его.
57
    Главный орган цензуры в СССР: через этот идеологический фильтр в обязательном порядке проходили рукописи монографий, диссертаций и пр.
58
    Inferno – ад (итал.).
59
    Говорила (фр.).
60
    Это плохо! Это нехорошо! (нем.).
61
    О, Натали, скажи-ка, где же ты? Что ты делаешь? (англ.).
62
    Тебе надо заниматься теперь, ты что, забыла? (англ.).
63
    Сказала давеча (фр.).
64
    Лакей, сопровождающий (встречающий и провожающий) гостей в богатых имениях.
65
    Это бедствие!
66
    Как же это сказывала давеча Александра? Точное словцо! (фр.).
67
    Восемнадцать лет (фр.).
68
    О, Натали, мадемуазель, что это вы делаете здесь в одиночестве? (фр.).
69
    Здравствуйте, месье. Я читаю стихотворение, оно такое красивое (фр.).
70
    А он мне ответит (фр.).
71
    Ах, как вы умны, мадемуазель! Но по воскресеньям надо отдыхать, правда, поверьте мне! (фр.).
72
    Благодарю, месье. Вы так любезны. Присаживайтесь, пожалуйста, здесь. Но что вы хотите, чтобы я делала теперь? (фр.).
73
    О, прошу меня простить, но вы сегодня так прекрасны, сегодня так же, как всегда, мадемуазель! (фр.).
74
    Месье, да что такое вы говорите? Оставьте… (фр.).
75
    Летний праздник, прием на свежем воздухе (фр.).
76
    Натали, но где же вы? Подите сюда, мы вас ждем, и наши гости скоро приедут! Быстрее, быстрее! (англ., фр.).
77
    Да, да, я уже иду, иду-у! (англ.).
78
    Летний бал, бал в саду, под открытым небом (франц.).
79
    Как это может быть?
80
    Дормез – от глагола dormir – спать (фр.) – большая дорожная карета, в которой можно было путешествовать в течение нескольких суток.
81
    Зигмунд Фрейд. Толкование снов.
82
    Секс. (эвфемизм, итал.).
83
    Эскапада, поход «налево» (итал.).
84
    Народно-трудовой союз российских солидаристов (НТС) – политическая организация русской эмиграции. Издавала в эмиграции (ФРГ) журналы «Посев» и «Грани» (с 1945 г.), газету «За Россию».
85
    Куплет из популярного в 70-80-е гг. советского шлягера «Сон. Портрет работы Пабло Пикассо» (текст песни Е. Осин).